Джон Норман 
Рабыня Гора

Хроники противоположной Земли – 11

http://www.oldmaglib.com
«Рабыня Гора»: ЭКСМО, Домино; Москва; 2004
ISBN 5-699-06262-9
Аннотация

Мир на Горе — двойнике Земли — под угрозой. Могущественные хищники из глубин Вселенной угрожают ему вторжением.Рабыня Джуди Торнтон и непобедимый воин Тэрл Кабот — всего лишь незначительные фигуры в грядущей битве, ставкой в которой является судьба планеты. Но именно от них зависит исход схватки.

Джон Норман
Рабыня Гора

Я была просто раздавлена. Саднило бедро. Но что значит боль в сравнении со страшным смыслом происходящего! На моем теле — клеймо! Вот что потрясло меня до глубины души.
Боль пройдет, клеймо — никогда. Останется со мной до конца дней моих. Отныне в глазах всех я уже не та, что прежде. Клеймо сделало меня иной. Что оно означает? Подумать страшно. Что представляет собой девушка с таким клеймом на теле? Только одно.
Я — Джуди Торнтон. Талантливая студентка-словесница престижного женского колледжа. Поэтесса. Как же случилось, что я здесь, в чужом мире, лежу связанная, с клеймом на теле?

Глава 1. ОШЕЙНИК

Я лежала в теплой траве. Левой щекой, животом, бедрами ощущала каждую согретую солнцем ласковую зеленую травинку. Потянулась всем телом, до самых кончиков пальцев. Поспать бы еще! Так не хочется просыпаться. Солнце припекает спину, жарит вовсю. Я зарылась поглубже в траву. Левая рука откинулась в сторону. Пальцы коснулись теплой земли между травинками. Глаза закрыты. Изо всех сил оттягиваю пробуждение. Не выбираться бы из постели! Медленно, с трудом возвращалась я к реальности. Не хочу выбираться из постели! Вот бы еще понежиться, погреться. Я повела головой. На шее — будто какая-то тяжесть. Послышалось негромкое позвякивание — словно, лязгая, трутся друг о друга тяжелые металлические звенья.
Непонятно.
Все еще в полудреме, не открывая глаз, я поворачиваю голову в другую сторону. И опять что-то давит шею — что-то круглое, тяжелое. Снова этот негромкий металлический звук перекатывающихся звеньев.
Я приоткрыла глаза — чуть-чуть, чтобы не ослепнуть от яркого света, — и увидела траву. Зеленые травинки колыхались у самых глаз, расплывались, казались непривычно широкими. Пальцы зарылись в теплую землю. Я  открыла глаза. Меня прошиб пот. Надо просыпаться! Проглотить завтрак, мчаться на занятия. Наверно, уже поздно. Скорее, надо спешить!
И тут я вспомнила. Вспомнила окутавший рот и нос кусок ткани, вспомнила незнакомый резкий запах, силу держащего меня мужчины. Как беспомощно пыталась я вырваться, как он сдавил меня железной хваткой. Меня обуял ужас. Я старалась не дышать. Боролась изо всех сил — бесполезно. Кровь стыла в жилах. Я и не подозревала, что человек может быть так силен. Он проявил терпение, не спешил — ждал, когда я вздохну. Я так старалась не дышать, но что я могла сделать? Истерзанное тело отчаянно жаждало воздуха, и вот наконец я не выдержала, вдохнула полной грудью, и в легкие заструился удушливый дым. Тошнотворные пары неудержимо заполняли тело — не выдохнешь, не увернешься. Накатила дурнота, я потеряла сознание.
Я лежала в теплой траве. Ощущала ее всем телом. Я должна выбраться из постели. Позавтракать на скорую руку, мчаться на занятия. Наверняка уже поздно. Надо спешить.
Я открыла глаза. Меньше чем в дюйме колышутся травинки. Я чуть приоткрыла рот, трава коснулась губ. Я прикусила травинку, на язык брызнула капля свежего сока.
Снова зажмурилась. Ну, очнуться, скорее! Вспомнилась ткань, сильные мужские руки, запах дыма.
Пальцы вонзились в землю, царапали, скребли ее. Под ногти набилась грязь. Я подняла голову и закричала Нет, это не сон: я лежу в траве, опутанная цепью. Я села. И тут же поняла: я голая! Шею оттягивает что-то круглое и давящее. По груди к бедру свешивается пристегнутая к ошейнику тяжелая цепь.
— Нет! Нет! — вырвалось у меня. — Нет!
С криком вскочила я на ноги. Цепь с грациозной мощью струилась вслед за ошейником. Ошейник оттягивал шею, давил на позвонки. Цепь легла между ног, за левой икрой и вдруг приподнялась. Я в ужасе рванулась в сторону. Попробовала через голову стянуть с себя ошейник. Вертела, дергала, снова пыталась стащить через голову. Расцарапанное горло болело. Я изо всех сил задрала подбородок. Надо мной — сияющее голубое небо, ослепительно белые облака. Ошейник не поддавался, сидел как влитой. Между тяжелым кольцом и шеей едва удавалось просунуть палец. У меня вырвался стон. Нет, ошейник мне не стянуть. Не для того он сделан, чтобы его можно было снять. Обезумев, позабыв обо всем, кроме цепи и дикого своего страха, я бросилась бежать — рассудку вопреки — и тут же, раня ноги, запуталась в цепях. Оказавшись на коленях, я схватилась за цепь и с плачем принялась вырываться изо всех сил. Безжалостно тянула, рвала цепь, ошейник мучительно врезался в шею. Цепь тянулась к огромному бесформенному обломку гранита. Кольцо на ее конце соединялось с закрепленной на камне пластиной. Камень внушительный: футов двенадцать в ширину, а высотой — около десяти. Примерно посередине, на высоте около фута, в камне высверлены отверстия и на четырех болтах закреплена пластина с кольцом. Может, эти болты проходят через весь камень, а на другой стороне заклепаны? Откуда мне знать? Стоя на коленях, я тянула цепь. Плакала. Кричала. И снова тянула. Изранила руки, но не сдвинулась и на четверть дюйма. Меня приковали к скале.
Руками держась за цепь, я со стоном поднялась на ноги. Огляделась. Моя гранитная глыба одиноко высится среди широкой, поросшей травой холмистой равнины. Ни следов, ни дорог. Других скал поблизости не видно. Ничего — до самого горизонта, — только ласковый ветерок чуть колышет траву, только необычно белые облака и голубое небо. Я одна. Печет солнце. За моей спиной — скала. Обнаженное тело ласкает ветер, но не сильный: пластина закреплена на подветренной стороне скалы. Интересно, в какую сторону здесь чаще всего дует ветер? Может, пластину с цепью специально расположили так, чтобы защитить от ветра прикованную к скале узницу (которой неожиданно оказалась я)? Я вздрогнула.
Одна. Совершенно голая. Я, хрупкая, белокожая, прикована цепью к огромной скале среди бескрайней равнины.
Я глубоко вздохнула. Никогда еще в мои легкие не вмещалось столько воздуха. И хоть шею сжимал ошейник, я откинула голову назад. Закрыла глаза. Жадно пила этот воздух. Разве опишешь это чувство? Разве объяснишь тому, кто сам такого не изведал? Так просто — каждый вдох дарит радость. Воздух чист и прозрачен. Свежий, бодрящий, он кружил голову, искрился, пьянил живительным кислородом. Дивный воздух, еще не отравленный губительными людскими испарениями, ядовитыми дымами заводов и автомобилей, — воздух юного мира, не знающего непрошеных сомнительных даров цивилизации. Тело переполняла ликующая радость жизни. Всего лишь глоток чистого кислорода — и вот, почти мгновенно, обострились все чувства и мысли. Кому не доводилось вдохнуть воздух чистого, не тронутого цивилизацией мира, тому меня не понять. Да и тот, чье тело знает лишь этот воздух, тоже, пожалуй, подобной радости не оценит. Если ты не дышал здешним воздухом — радость жизни тебе незнакома.
Но я одна. И мне страшно.
Я — в неведомом мире, огромном, незнакомом, чистом, сияющем и пустом. Вокруг — бескрайние луга. Я и не знала, что у травы есть запах. Такой свежий, чудесный. Как обострились все чувства! От избытка кислорода кровь быстрее бежит по жилам. Вдруг обнаружилось: я различаю запахи, что прежде от меня ускользали; я словно открыла для себя новое измерение. Я и сейчас думаю, что здесь моему телу нет нужды сражаться с окружающим миром, гнать его от себя, беречь от него сознание — чтобы не свел с ума. Этот мир так чист, не затронут загрязнением — вот где человек может слиться с природой, не прятаться от нее за крепостными стенами, не чувствовать себя чужаком, который крадется, не смея вздохнуть, под покровом ночной темноты по вражескому стану. В здешнем кристально чистом воздухе зрение тоже стало острее. Здесь я вижу дальше и отчетливее, чем в родных краях, среди клубов смрадного дыма. Как же далеко меня занесло от такого знакомого серого загаженного мира! А ведь и там бывали дни, когда воздух вдруг радовал чистотой, я надышаться не могла его свежестью. Как же мало я знала тогда! Как была глупа. В том воздухе просто оказывалось чуть меньше дыма, чуть меньше смрада — это выглядело лишь напоминанием о том, каким может быть мир. Обострился и слух. Вот, легко касаясь травы, пробегает по равнине ветерок, колышет поблескивающие в солнечном свете былинки. Даже цвет стал ярче, глубже, насыщеннее. Живая, буйная зелень травы, глубокая голубизна неба — неужели бывает такое небо на свете? Облака — белые, четко очерченные — вздымаются в вышину, мгновенно, точно Протей, меняют форму, несутся, гонимые ветром, то выше, то ниже, то медленно, то быстро, то парят огромными величественными белыми птицами, плывут по небесной реке. Обнаженное тело тронул ветерок. Я вздрогнула. Во всем теле, в каждой его клетке пульсировала жизнь.
Страшно.
Я взглянула на солнце. Посмотрела по сторонам, вниз, вдаль.
Теперь я осознавала — ясно, как никогда прежде, — что-то во мне не так. По-новому ощущается тело, его движения. Похоже, чуть изменился вес. Я гнала от себя эти мысли, не могла с ними примириться. Буквально выталкивала их из головы. Но они упорно возвращались. Нет, отрицать бессмысленно.
— Нет! — закричала я.
И все же это правда. Изо всех сил открещивалась я от очевидного, неизбежного объяснения этого невероятного феномена.
— Нет! — кричала я снова и снова. — Не может быть! Нет! Нет!
Онемевшими руками я приподняла свисающую с ошейника цепь. Недоверчиво осмотрела ее. Тяжелые звенья отлиты из простого грубого черного металла, плотно пригнаны. Не особенно красивая, не особенно дорогая. Но я у нее в плену. Я ощупала ошейник. Видеть его я не могла, но, похоже, он тоже изготовлен из тяжелого металла. Простой, ничего особенного, без затей, но зато как плотно охватывает горло! Наверно, тоже черный, как цепь. С одной стороны — грубый шарнир. На крайнем звене цепи — кольцо, прикрепленное к скобе ошейника. Скоба, похоже, часть самого ошейника. Шарнир — под моим правым ухом; закрепленная кольцом и скобой, цепь свисает под подбородком; с другой стороны, под левым ухом, я нащупала увесистый замок. Вот и замочная скважина. Значит, ошейник открывается. Значит, он не заклепан намертво у меня на шее. Интересно, у кого же ключ?
Обернувшись, я поглядела на огромную гранитную скалу с прожилками полевого шпата.
«Надо постараться проснуться, — твердила я себе. — Я должна проснуться! — Я горько рассмеялась. — Наверно, я сплю».
Снова в сознание вползли мысли о том, как по-другому ощущаю я теперь свое тело, его вес, его движения.
— Нет! — снова вскрикнула я. Подошла к гранитной глыбе, рассмотрела привинченную к камню тяжелую пластину с кольцом. Звено моей цепи продето в кольцо. Цепь длиной футов десять. Я попробовала намотать ее на держащий кольцо штырь — не получается. — Нет! — прокричала я. — Я должна, должна проснуться! Наверняка давно пора вставать, завтракать, ехать на занятия. Не может быть никаких других объяснений! Я сплю! А может, сошла с ума? Да нет. Просто сплю — и все. Такой странный, такой нереальный сон. И все же сон. Да. Да. Сон. Всего лишь сон!
А потом, на свою беду, я вспомнила мужчину, что держал меня сзади, так, что видеть его я не могла, вспомнила, как тщетно пыталась вырваться, как рот и нос обмотали тканью и как он ждал, чтобы я вдохнула, и как я сделала наконец этот отчаянный вдох, наполнив легкие зловонным дымом — больше дышать было нечем, — невыносимым дымом, от которого померкло в глазах, и потом потеряла сознание. Итак, я знаю — это не сон.
Что было мочи заколотила я кулаками по гранитной скале с прожилками полевого шпата. Но только в кровь разбила руки.
Повернулась, отошла от скалы — футов на пять, — окинула взглядом поросшую травой равнину.
— О, нет, — зарыдала я.
Итак, сомнений не оставалось: все это правда, все наяву. Что толку спорить? Страшная мысль затопила сознание, сковала волю, погребла остатки надежды.
Знаю, отчего тело как чужое. Знаю, почему немного нарушена координация движений. Я не на Земле. Это не земная сила гравитации. Я в чужом, неведомом мире. Этот мир ярок и прекрасен — но это не Земля. Это не мой мир. Я здесь не дома. Меня привезли сюда, не посчитавшись с моей волей; меня привезли; моя воля здесь ничего не значит.
Одна, беззащитная, обнаженная, я стояла, глядя в пространство, у огромной скалы.
Одна-одинешенька, перепуганная насмерть, с цепью на шее.
Зарыдав от горя, я спрятала лицо в ладони. А потом земля ушла из-под ног, меня окутала тьма — я потеряла сознание.

Глава 2. КОРТЕЖ

Меня резко перевернули на спину.
— Век, кейджера! — рявкнул кто-то. — Век, кейджера! — Голос звучал раздраженно.
Вздрогнув всем телом, перепуганная, я взглянула вверх. И закричала от боли. В месте сгиба между левым бедром и низом живота в тело вонзилось металлическое острие. Потом наконечник убрали, копье повернули древком и тычком древка бесцеремонно повернули меня на правое бедро. Я зажала руками рот. Нога в высокой, тяжелой сандалии, сплетенной из ремней, отшвырнула прочь мои руки. Надо мной возвышался бородатый мужчина. Лежа меж его ног, я с ужасом смотрела на него снизу вверх.
Да он не один! За ним стоял второй. Оба в алых туниках; на левом бедре у обоих висят ножны с кинжалами. На поясах — украшенные орнаментом ножи. У того, что позади, за спиной многослойный щит из кожи и латуни, в руках — копье, к копью привязан шлем со сплетенным из темной шерсти плюмажем. На шее — гирлянда из зубов какого-то хищного зверя. Тот, что стоял надо мной, отложил шлем и щит в сторону. Шлемы сделаны так, чтобы закрыть всю голову и большую часть лица. Открытая лицевая сторона вырезана в форме буквы «V». Оба длинноволосые. У того, что стоял надо мной, волосы стянуты сзади обрывком ткани.
Осторожно пятясь назад, я выскользнула из-под ног возвышающегося надо мной мужчины. Я чувствовала себя такой беззащитной! В жизни не видела таких людей. Могучие, есть в них что-то от животных. Припав к земле, я поползла назад. За ошейником тянулась тяжелая цепь. Я остановилась. Не смея произнести ни слова, повернулась, пытаясь хоть как-то спрятаться, прикрыться руками.
Один из них, обращаясь ко мне, что-то повелительно рявкнул. Рассерженно махнул рукой. Я убрала прикрывающие тело ладони. Все еще вжимаясь в землю, повернулась. Понятно: они хотят меня рассмотреть.
Бородатый подошел ближе. Я не смела поднять на него глаза. Ничего не понимаю. Живя в своем мире, я и не подозревала, что бывают такие люди. Они стояли вплотную ко мне — в моем мире люди так близко друг к другу не подходят. Там, в той жизни, у каждого свой кокон, свой неприкосновенный отрезок пространства, каждый огражден незримым силовым полем. Автоматически, бессознательно мы держим общепринятую дистанцию, не преступаем возведенных приличиями и условностями границ. Каждый из нас живет как бы за прозрачной стеной, в собственном защитном куполе. Так мы отделяем себя от окружающих, так сохраняем свою индивидуальность. В земной цивилизации, в моем кругу, этот ореол неприкосновенности составляет в радиусе фута два-три. Ближе подходить друг к другу у нас не принято. Но эти стояли ближе. На моем отрезке пространства. Вдруг стало ясно: в этом мире моего пространства не существует. Я задрожала от ужаса. Казалось бы, такая мелочь! Подумаешь — здесь не признают, не соблюдают этой условности, по крайней мере по отношению ко мне. И все же это не мелочь. Нет, для меня разрушение этого надуманного защитного барьера, этой условности — катастрофа. Не могу выразить, что за потеря это для меня, какой беспомощной я сразу себя ощутила! В этом мире моего пространства не существует!
Я взглянула на бородача. Тело перехвачено блестящим черным кожаным ремнем, над левым бедром висит кинжал. Алая туника из плотного груботканого полотна. Да, схвати он меня, прижми покрепче — силища у него, пожалуй, такая, что и ремень его, и волокна ткани впечатаются мне в кожу.
В горло под подбородком ткнулось острие кинжала. От боли я с криком вскочила на ноги. Чуть ли не на цыпочках, выпрямив спину, встала перед ним. Никогда в жизни не приходилось мне стоять так прямо.
Бородач отступил на шаг, потом оба принялись внимательно меня рассматривать. Ходили вокруг, неспешно обсуждали. Я не понимала ни слова. Стояла, высоко вскинув поднятый острием кинжала подбородок. Цепь позвякивала о кольцо ошейника. Интересно, как же обращаются с женщинами в мире, где властвуют такие мужчины?
Подробный осмотр занял несколько минут. Они не торопились.
Передо мной стояли двое мужчин — один чуть позади — и внимательно на меня смотрели.
Под тяжестью цепи ошейник оттягивал шею. Цепь свешивалась мне на грудь. Я стояла не шелохнувшись, чувствуя на теле ее тяжелые звенья.
— Прошу вас, — не меняя позы, прошептала я.
Подойдя ближе, бородач внезапно открытой ладонью с размаху ударил меня по лицу. Я отлетела в сторону. Согнувшись, спотыкаясь, я наступила на конец цепи. Меня дернуло к земле. Губы разбиты. В голове — звон. Во рту — вкус крови.
Мой мучитель что-то угрожающе гавкнул. В ужасе и отчаянии, путаясь в цепи, я торопливо бросилась на прежнее место и снова, почти так же вытянувшись, подняв подбородок, встала перед ним.
Да, как же обращаются с женщинами в мире, где властвуют такие мужчины?
Больше бить он меня не стал. Видимо, остался доволен моим послушанием.
Он снова заговорил со мной. Я посмотрела ему в глаза. На мгновение взгляды наши встретились. Я упала на колени.
Толчком он заставил меня сесть, так что теперь я сидела на пятках. Взяв меня за руки, он положил мои ладони на бедра. Я смотрела на мужчин снизу вверх.
Я брюнетка с очень темными волосами, с карими глазами. Светлокожая. Ростом примерно пять футов пять дюймов, вешу около ста двадцати фунтов. Худенькой меня не назовешь, но, как считают, фигура у меня замечательная.
Двое мужчин сверху вниз смотрели на меня. Тогда я была коротко пострижена. Почувствовав под подбородком острие копья, я повыше подняла голову.
Мое имя — Джуди Торнтон. Я — студентка-словесница, поэтесса.
Обнаженная, с цепью на шее, стою на коленях перед дикарями.
И умираю от страха.
Едва дыша, я сидела в точности в той позе, в которую они меня посадили. Боялась шевельнуться. Лишь бы больше не били, лишь бы не раздражать их, не разозлить. Не представляю, на что они способны, эти могучие страшные мужчины, непредсказуемые, непреклонные, первобытные, так отличающиеся от мужчин Земли, если уж моя внешность не пленила их абсолютно и безоговорочно. Я решила не давать им повода для гнева. Полное, безграничное повиновение. Вот и стояла не шелохнувшись перед ними на коленях. Лишь ветерок ерошил волосы.
А они все смотрели. Это меня пугало. Я не двигалась. Сидела, не меняя позы. Смотрела прямо перед собой, глаза поднять не смея. А вдруг каким-нибудь случайным жестом снова вызову недовольство? Пальцем боялась шевельнуть. Стояла на коленях, спина выпрямлена, руки на бедрах, подбородок высоко поднят. Колени плотно сдвинуты.
Один из мужчин что-то сказал — я не поняла что.
Потом, к моему ужасу, древком копья он грубо раздвинул мне колени.
Я — Джуди Торнтон, студентка-словесница и поэтесса.
Не сдержавшись, я застонала. Такая изысканная, такая беспомощная поза!
Я стояла перед ними на коленях. В позе горианских рабынь, которая, как узнаю я потом, зовется здесь позой наслаждения.
Удовлетворенные моим послушанием, оба чудовища отвернулись. Я не шевелилась. Они были чем-то заняты у самой скалы. Кажется, что-то искали.
Но вот бородатый вернулся ко мне. О чем-то спросил. Повторил вопрос. Я в ужасе смотрела прямо перед собой. Глаза наполнились слезами.
— Не понимаю, — прошептала я, — не понимаю. Я не знаю, чего вы хотите.
Отвернувшись, он снова принялся за поиски. Через некоторое время, разозлившись, взглянул на меня. И второй — тоже.
— Бина? — отчетливо проговорил он. — Бина, кейджера. Вар бина, кейджера?
— Я не знаю, чего вы хотите, — шепотом повторила я. — Не понимаю.
Наверно, спрашивают о том, что ищут. Тщательно, раздвигая копьями высокую траву, они обшарили все вокруг. Но ничего не нашли.
— Вар бина, кейджера? — повторил бородач.
Я сидела все в той же позе, с ошейника тяжело свешивалась цепь.
— Я не знаю, — прошептала я.
И тут тыльной стороной ладони он наотмашь ударил меня по губам. Я повалилась в траву. Ужасающий удар, куда чувствительнее первого. Невероятно сильный, безжалостный, молниеносный. Я едва видела, сквозь боль и мрак с трудом пробиваясь к свету. Опустив голову, я стояла в траве на четвереньках, на губах — вкус крови, ошейник терзает шею. Я сплюнула кровь. Ударил меня! Он что, не понимает? Я женщина! Схватив цепь, он рывком притянул меня к своим коленям, обе руки запустил мне в волосы.
— Вар бина, кейджера! Вар бина!
— Не понимаю! — кричала я.
Он бешено рванул меня за волосы. Какая боль! Что мои хрупкие руки против его кулачищ!
— Вар бина! — все твердил он.
— Прошу вас, прошу вас, — рыдала я.
Лязгнув цепью, он швырнул меня к своим ногам. Я лежала на боку, умирая от страха. Отстегнув у плеча ремень с ножнами и кинжалом, он отбросил его в сторону. Потом сдернул ремень с пояса, снял кинжал и с него и сложил ремень вдвое. Хлестнул разок по ладони. Я лежала на траве спиной к нему, не видя его. Послышался свист ремня. Я закричала от боли. Он хлестал меня снова и снова и вдруг остановился.
— Вар бина, кейджера? — спросил он.
— Не бейте, пожалуйста, — молила я. Снова удар, и еще, и еще. Он бил, а я корчилась, извивалась в траве у его ног, плакала, хватая траву руками. Обезумела от боли, едва сознавала, что происходит. Меня бьют! Я же девушка! Он что, не понимает?
— Пожалуйста, не бейте меня! — кричала я. — Пожалуйста1  — Распростершись плашмя, закрыв руками голову, при каждом ударе я содрогалась. Что угодно сделала бы, лишь бы он перестал! Но я же не знаю, что ему нужно!
Наконец взбешенный зверь остановился. Я даже головы не подняла, только лежала, плача, прикрывая руками голову. Между ног под моим измученным телом тянулась цепь от ошейника.
По звукам я догадалась: вот он навешивает на ремень кинжал, теперь — надевает ремень. Вот поднял с земли другой ремень, прилаживает на плечо. Вверх я не смотрела, просто лежала, тряслась и плакала. Я сделаю все, что он захочет! Все!
Кто-то из мужчин заговорил со мной, ткнул древком копья.
Я встала на четвереньки. Цепь тянула вниз. Еще один толчок древком.
С покрасневшими глазами, вся израненная — на спине, боках и ногах живого места не осталось, — я расправила цепь и снова, как прежде, встала на колени. Губы в крови. Почти ничего не изменилось. Я на коленях, в точности в той же позе. Почти ничто не изменилось — только теперь я изранена и избита.
Мои мучители посовещались. Потом, к моему ужасу, бородатый подошел ко мне, присел передо мной. Вынул из ножен узкий стальной кинжал с обоюдоострым лезвием дюймов семь длиной. Подержал у моего лица. Я молчала. Другой присел позади меня. Левой рукой схватив меня за волосы, оттянул назад голову, правой — высоко, к самому подбородку, поднял ошейник. Больно. Сжатая металлическим кольцом, вздулась яремная вена.
— Нет! — молила я. — Нет!
Ясно — я для них никакой ценности не представляю. Горла коснулось острое как бритва лезвие кинжала.
— Вар бина, кейджера? — допытывался бородач. — Вар бина?
— Прошу вас, — со слезами зашептала я, — прошу!
Что угодно сделала бы. Что угодно. Что угодно сделаю, что угодно скажу. Но я ничего не знаю. Не могу рассказать то, что им нужно.
— Не убивайте меня! — умоляла я. — Я все для вас сделаю! Не убивайте! Оставьте меня себе! Пленницей, наложницей, кем хотите! Я же красивая! Я же могу вам служить! Угождать во всем!
Откуда-то из самых глубин, из тайной, прежде неведомой бездны выплеснулась, затопив сознание, волна смертельного страха, и, ужаснувшись собственной порочности, я закричала:
— Не убивайте! Я хочу быть вашей рабыней! Да! Да! Вашей рабыней! Рабыней! Не убивайте меня! Я буду вашей рабыней! Позвольте мне быть вашей рабыней! Умоляю!
Чудовищные, постыдные, порочные слова! Я содрогнулась от ужаса. Но тут же, обо всем забыв, зашептала — отчаянно, дерзко, решительно, четко и твердо, — а страшный человек все держал меня за волосы, все тянул назад голову.
— Не убивайте, пожалуйста! Да, я буду вашей рабыней. Да, я, Джуди Торнтон, буду вашей рабыней. Я, Джуди Торнтон, умоляю вас взять меня в рабыни. Прошу вас. Прошу, позвольте мне стать вашей рабыней! — Я попыталась улыбнуться. — Возьмите меня себе в рабыни. Вы — мои хозяева!
Неужели я назвала их хозяевами? Но видно, так уж назначено природой, что я, девушка, — лишь жертва, добыча для таких, как они, а они и им подобные — хозяева, в силу непостижимых биологических законов облеченные безграничной властью над нами.
— Прошу вас, хозяин, — шептала я.
— Вар бина, кейджера? — не переставал повторять бородатый.
Я застонала от отчаяния. Верно, им, всевластным и могучим, доступно множество женщин, таких же красивых, а то и более красивых, чем я. На Земле меня считали хорошенькой, оригинальной, даже очаровательной, но, как я начинала понимать, здесь, на планете Гор, я и такие, как я, гроша ломаного не стоят. Здешние обитатели ничего особенного в нас не находят. Во многих домах таких, как я, держат при горшках и плошках — стряпухами, посудомойками. В своей престижной женской школе на младших курсах я слыла первой красоткой. Во всем колледже красивее меня считалась только одна студентка — антрополог со старшего курса Элайса Невинс. Как я ее ненавидела! Как соперничала с ней!
Вот лезвие кинжала коснулось кожи. Сейчас полоснет! Вот, повинуясь малейшему движению держащей его руки, кинжал дрогнул. Сейчас мне перережут горло.
Но вдруг клинок замер. Отдернув кинжал, бородач отвернулся от меня, взглянул вдаль. Теперь и я услышала. Мужской голос звонко выводил мелодичную монотонную песню.
В ярости бородач вскочил, сунул кинжал в ножны, поднял с земли щит и копье. Его приятель, уже в полном боевом облачении, даже в шлеме, правой рукой держа копье наперевес, обернулся к приближающемуся мужчине. Бородач шлем еще не надел, но стоял рядом наготове.
Еле-еле двигаясь, я встала на четвереньки. Меня вырвало в траву. Я потянула цепь. Бесполезно. Убежать бы, уползти отсюда прочь! Но я прикована намертво к этой скале.
Я оцепенело подняла голову. Неторопливо, мерным шагом к нам приближался человек. Казалось, незнакомец пребывал в благостном расположении духа. Словно радуясь дальней прогулке, он во весь голос распевал песню с незатейливым мотивом. Косматый, волосы черные. Как и первые двое, одет в красное. И экипирован точно так же: на левое бедро с плечевого ремня свешивается короткий меч, на поясном ремне — нож в ножнах, на ногах — тяжелые, как сапоги, сандалии. На левом плече — копье, он придерживает его рукой. На копье за левым плечом подвешены щит и шлем. На правом плече — сумка, наверно, с припасами. Слева от ножен к плечевому ремню приторочен бурдюк с жидкостью, скорее всего с водой. Напевая, шагает себе с улыбкой по высокой траве. Казалось, внешним обликом он в точности походил на первых двух — и одет в такую же тунику, но, судя по их реакции, его появление их отнюдь не обрадовало. Нет, туника немного отличается: у левого плеча — какой-то знак. У этих таких нет. С моей точки зрения — разница совсем незначительная, но, возможно, для человека, понимающего различие, намного весомее. Я потянула цепь. На меня никто не обращал внимания. Не будь проклятого ошейника — могла бы и улизнуть. Я тихонечко застонала. Что ж, подождем.
Черноволосый смолк, остановился, ухмыляясь, ярдах в двадцати от нас. Теперь в левой руке он держал копье, а правую, ладонью внутрь, поднял в приветственном жесте.
— Тал, рарии! — все еще ухмыляясь, прокричал он.
— Тал, рариус, — ответил бородатый.
Пришедший отстегнул бурдюк, сбросил сумку.
Бородатый угрожающе замахал руками, что-то грубо прокричал. Видно, гнал его прочь. Указал на себя и своего приятеля. Их двое. Не переставая ухмыляться, вновь пришедший наклонил к земле копье, шлем и щит соскользнули.
Бородатый водрузил на голову почти скрывший лицо шлем.
Черноволосый, подхватив левой рукой щит, правой — копье и шлем, безмятежно шел навстречу.
Снова бородатый замахал на него руками. Снова что-то раздраженно прокричал. А тот все ухмылялся.
Потом заспорили, все трое. Я ничего не понимала. Черноволосый говорил невозмутимо, один раз даже с хохотом хлопнул себя по бедру. Двое других злились, безбородый потрясал копьем.
Но пришедшему не было до них дела. Он смотрел мимо них, на меня.
Теперь, немного оправившись от страха, я наконец в полной мере осознала, какое необычное состояние — и эмоциональное, и физиологическое — заставило меня умолять двух могучих мужчин сделать меня своей рабыней. Нет, не только смертельный страх двигал мною. К нему примешивалось странное, почти истерическое чувство облегчения, ощущение эмоционального всплеска. Никогда, даже в самом страшном сне, не привиделось бы мне, что у меня могут вырваться такие слова, а теперь кажется, что не вырваться они не могли. Да, я молила взять меня в рабство. Конечно, мной владел ужас, и все же в глубине души я понимала, что сказала это не только ради спасения своей жизни. Разумеется, за жизнь я отчаянно цеплялась. Разумеется, сказала бы что угодно! Но, произнося эти слова, я почувствовала такое, что потрясло меня, затронуло самые тайные, глубинные струны души. Вместе со страхом нахлынуло чувство высвобождения подавленных, затаенных инстинктов, я упивалась этой исповедью, возвращением к подлинности, искренности, собственному естеству. То, что я была испугана, готова любой ценой откупиться от гибели, — всего лишь случай, пришедшееся к месту оправдание моего порыва. Страхом не объяснить немыслимой, безграничной благодарности, ощущения, что рассыпались в прах все запреты, безудержного самозабвенного восторга, упоения, с которыми я предавала себя их власти, — всех этих чувств, которые, пусть и замутненные испугом, повергли меня в такой трепет. Нет, страх здесь ни при чем. Страх — лишь случайность. Не будь его — все могло бы обернуться точно так же. Важно то, что я чувствовала, умоляя их стать моими хозяевами. Моля о железной цепи, я словно отбросила тысячи незримых цепей, что не пускали меня к самой себе. Железная цепь привяжет меня к моему естеству, не пустит туда, куда в глубине души мне и не хочется, не даст изменить своей сути. Так что же такое женщина? Теперь я поняла: то, что захлестнуло меня с головой, было не только испугом. Это воля, освобождение, радость. Вот удивительно: несмотря на страх, меня переполняло возбуждение. Никогда еще так не захлестывала меня чувственность, ничто доселе так не возбуждало, как тот миг, когда, стоя на коленях, я молила двух могучих мужчин сделать меня своей рабыней. Теперь я смотрела на пришедшего, а он — на меня. Я вздрогнула. Нагое, скованное цепью тело изнывало от желания. Наверно, он познал немало женщин. Не отводя от меня глаз, он ухмыльнулся. Под бесцеремонным, оценивающим красоту моего обнаженного тела взглядом я покраснела, вдруг разозлилась. Опустила голову. Да за кого он меня принимает?! За скованную цепью рабыню, чья красота может принадлежать ему, потому что он самый сильный, самый могущественный, самый ловкий в бою или просто потому, что он может предложить самую высокую цену?
Он указал на меня. Заговорил. Бородач возражал, размахивая руками. Пришедший рассмеялся. Махнув в мою сторону рукой, бородатый что-то сказал. В голосе звучало пренебрежение. Я взбесилась. Черноволосый взглянул повнимательнее. Заговорил со мной. Эти слова я уже слышала. Их, тыкая меня копьем, говорил тот, другой, после того, как избил меня перед тем, как, уже израненную, снова поставить меня на колени, перед тем, как прижать мне к горлу кинжал. Вздернув голову, я встала на колени. Цепь с ошейника свешивалась в траву. Я присела на пятки, выпрямила спину, руки — на бедрах, глядя прямо перед собой, высоко подняла голову. Отведя назад плечи, расправила грудь. Не забыла и о коленях. Раздвинула их так широко, как только могла. Я знала — им так хочется. И вот я снова стою перед ними на коленях в самой изысканной и беспомощной позе, в какую только могут мужчины поставить женщину, в позе горианских рабынь, которая, как узнаю я потом, зовется здесь позой наслаждения.
Черноволосый решительно заговорил. Бородатый и его товарищ сердито отвечали. Краешком глаза я заметила: черноволосый указывает на меня. Он усмехался. Я дрожала. Он требовал меня! Хотел, чтобы они отдали меня ему! Наглое чудовище! Как же я ненавидела его! И как сладко мне было! Мужчины захохотали. Я испугалась. Их двое, а он один! Отступит! Сбежит, спасая свою жизнь! Скованная цепью, я стояла на коленях.
— Кейджера канджелн! — проговорил черноволосый. Повелительно указывая на меня копьем, он смотрел на тех двоих. Теперь он не отводил от них взгляда.
— Кейджера канджелн, — злобно посмотрев на него, согласился бородач.
— Кейджера канджелн, — мрачно повторил второй.
Черноволосый отступил на пару шагов. Присел, сорвал стебелек травы, пожевал.
Бородатый подошел ко мне. Вытащил из-под туники два сплетенных из черной кожи тонких шнура, каждый дюймов восемнадцать длиной. Присел позади меня. Рывком завел мне руки за спину, крепко связал. Потом так же крепко стянул мне лодыжки. Шнуры впились в кожу. Я поморщилась. Присев у меня за спиной, он схватил меня за волосы. Я услышала, как в огромный замок под левым ухом входит тяжелый ключ — наверно, он достал его из туники. Ошейник с замком слева притиснулся к шее. Ключ повернулся. Лязгнул засов. Судя по звуку — мощный, тяжелый. Бросив ключ в траву, бородач обеими руками дернул засов и бросил ошейник вместе с цепью на землю. Ошейник сняли! Я впервые увидела его. Как я и предполагала, он оказался под стать цепи. Круглый, тяжелый, из черного металла, с шарниром, удобный, практичный, страшный. Со скобой и массивным кольцом. Звено цепи крепится к кольцу. Кольцо круглое, шириной около двух с половиной дюймов.
Ошейник сняли! Но я накрепко связана. Тщетно пыталась я выбраться из пут.
Бородач поднял меня, как пушинку. Мой вес для него — просто ничто. Взглянул на сидящего в нескольких ярдах незнакомца.
— Кейджера канджелн? — спросил бородач. Словно давал черноволосому возможность отказаться. Может, ошибка вышла. Может, не поняли друг друга.
Незнакомец сидел в траве, щит — рядом, копье древком воткнуто в землю, острие смотрит в небо. Кивнул в ответ.
Никакой ошибки.
— Кейджера канджелн, — просто повторил он.
Второй тем временем выбрал клочок земли, кипя от злости, острием копья очертил круг диаметром футов десять. Бородач, перекинув меня через плечо, отнес к кругу, швырнул в центр. Я лежала на боку, связанная по рукам и ногам.
Они поговорили еще, совсем недолго — наверно, уточняли условия.
Кое-как поднявшись, я встала посреди вычерченного на земле круга на колени.
Встал и незнакомец. Надел шлем. Приладил на руку щит, подтянул на нем ремни. Вытащил из ножен на пару дюймов короткий кинжал на левом бедре, вложил обратно. Повторил эту операцию несколько раз. Входит и выходит свободно. В правую руку взял копье. Древко длинное, тяжелое, толщиной дюйма два, длиной около семи футов; наконечник вместе с расширенным основанием и сквозными заклепками — дюймов двадцать; в паре дюймов от мощного конусообразного основания начинается обоюдоострое бронзовое лезвие, переходящее в восьмидюймовое острие; ближе к острию лезвие сужается. Мощное оружие. При здешней — пониже земной — гравитации, при той силе, которой обладают владеющие этим оружием люди, должно, пожалуй, разить наповал. Вряд ли их щиты, пусть даже самые крепкие, способны выдержать прямой удар, нанесенный в полную силу. Наверняка сквозь мужское тело такое копье с легкостью пройдет на четверть длины, а уж сквозь слабое, мягкое девичье — и на половину. Я глаз не могла отвести от копья. Жуткое оружие.
Двое, что первыми завладели мною, немного посовещались. Тот, что без бороды, выступил вперед со шитом в руке, держа копье наперевес. Встал в нескольких футах от незнакомца.
И вот они стоят друг против друга: оба в алых туниках, в шлемах, одинаково вооружены. На меня никто и не глянет. Я забыта. Я стою на коленях в центре круга, пытаюсь освободиться от пут. И не могу.
Ветер колышет траву. По голубому небу проносятся облака.
Довольно долго ни один из них не шевелился. Потом незнакомец, рассмеявшись, внезапно поднял копье и воткнул древком в землю.
— Кейджера канджелн! — со смехом пророкотал он.
Не может быть! Да он ликует! Радуется предстоящей схватке. Он внушает ужас! Такой гордый, такой величественный! Вот когда я с содроганием осознала, что такое мужчина.
— Кейджера канджелн! — вторил ему другой.
И вот они уже описывают друг вокруг друга осторожные круги.
Стоя на коленях в очерченном на земле круге, связанная, перепуганная, обнаженная, я ждала. Двое мужчин передо мной совершали обманные круговые движения, готовясь к схватке. Я подергала впившиеся в тело шнуры. Ничего не получается. Вдруг, в один голос, как по команде, испустив воинственный клич, они бросились друг на друга. Началась ритуальная схватка копьеносцев. Вскоре копье безбородого, отброшенное наклонной поверхностью щита чужака, описав дугу, отлетело в сторону и, воткнувшись в землю, застыло, обращенное древком в небо, недоступное и бесполезное, футах в ста от противников. Черноволосый пробил копьем щит соперника и, зажав древко боком и рукой, вскинул застрявший на копье щит вместе с повисшим на нем хозяином, повернул и швырнул побежденного наземь к своим ногам. Мгновенно выхватив из ножен кинжал, он приставил его к горлу поверженного врага.
Но не прикончил. Перерезав ремни щита, освободил противнику руки и отступил на шаг. Отбросил свой щит в траву. Держа кинжал наготове, он ждал.
Взбешенный соперник вскочил на ноги. Выхватил из ножен кинжал и бросился на чужака. Снова завязался бой.
А я, дрожа от страха, по-прежнему стояла на коленях. Нет, это не люди, не человеческие существа в моем понимании. Это воины. Звери.
У меня вырвался крик.
Лезвия всегда пугали меня, даже лезвия обычных ножей. А тут я стою на коленях, связанная, голая, беспомощная, совершенно беззащитная, в двух шагах от свирепых, сильных и ловких мужчин, затеявших страшную беспощадную схватку. Они сражались.
Я следила за ними, не в силах отвести расширенных от ужаса глаз. Бой шел яростный, жестокий. От них до меня — меньше фута.
Я застонала.
То пятятся, то наступают, стремительно бросаются вперед.
Да что же они за люди? Таких мне доселе встречать не приходилось. Почему не бросятся наутек от этих смертоносных клинков? Почему не спасутся бегством? Почему накидываются друг на друга, бьются не на жизнь, а на смерть? Как я боялась таких, да и теперь боюсь! И что перед лицом таких мужчин остается женщине? Только стоять на коленях.
И вот один из них с хрипом отступил, повернулся и упал в траву на колени, потом на бок. Истекая кровью, уронил кинжал, прижал к животу руки, согнулся вдвое, скорчился отболи.
Чужак отступил на шаг, с кинжала стекала кровь. Взглянул на второго, бородатого.
Тот поднял щит, подхватил копье.
— Кейджера канджелн! — провозгласил он.
— Кейджера канджелн, — повторил черноволосый. Чтобы выдернуть копье, подошел к пробитому щиту человека, с которым мгновение назад делил радость битвы. Поверженный враг, скорчившись, лежал на траве. С нижней губы сочилась кровь — он прокусил ее, стараясь не кричать от боли. Руки вцепились в алую ткань окровавленной туники, комкают, мнут ее у наполовину перерезанного ремня. Трава вокруг залита кровью.
Чужак нагнулся к пробитому копьем щиту, и в то же мгновение на него, подняв копье, с ужасающим криком бросился бородач.
Я не успела ни двинуться, ни испугаться, а черноволосый уже стремительно откатился в сторону и тут же вскочил на ноги, приготовившись к бою. С моих губ слетел крик отчаяния — копье бородатого просвистело у самого шлема чужака. К пробитому щиту и застрявшему в нем копью тот возвращаться не стал. Казалось, впервые благодушие оставило его. Копье бородатого торчало в траве. Наконечник и основание древка глубоко вошли в дерн. Промахнувшись и лишившись копья, бородатый тут же вытащил из ножен меч и теперь, смертельно бледный, глядел на чужака. Но черноволосый не бросился на него. Он ждал, готовый к схватке. Наконец махнул клинком, показывая, что можно начинать.
С яростным криком, прикрывшись щитом, держа меч наперевес, бородач кинулся вперед. Но чужак увернулся. Еще дважды бросался бородач в атаку, но каждый раз черноволосый оказывался вовсе не там, куда противник направлял удар. В четвертый раз он оказался за спиной бородатого, чуть слева. Под мышкой он держал меч. Бородач замер, белый как полотно. Короткое движение меча — и черноволосый отступил назад. С руки бородатого соскользнул щит. Держащие щит на руке ремни оказались перерезаны. Щит упал на ребро, покатился, замер — огромный, круглый — и опрокинулся внутренней вогнутой поверхностью вверх. По краям болтались перерезанные ремни.
Соперники встали лицом к лицу, и схватка возобновилась. Вот теперь-то я по-настоящему увидела, как искусен в бою черноволосый. До этого с первым соперником он дрался, казалось, на равных. Движения молниеносны, но выверены; удары точны и аккуратны, чувствуется, что к противнику он относился с уважением, но не давал ощутить полную силу своего клинка. И вот теперь пустил в ход все свое невероятное, поразительное искусство — клинок так и мелькал в его руках смертоносной стальной молнией. Объятый ужасом раненый, приподнявшись на локте, не верил своим глазам. Как же его не убили? Теперь, лежа на окровавленной траве, он понял — ему даровали жизнь. Чужак всего лишь снисходительно играл с побледневшим, спотыкающимся бородачом, который несколько минут назад готов был перерезать мне горло. Стоя на коленях, перепуганная, связанная, я ликовала: незнакомец на голову превосходил этих двоих. Четыре раза одолевал он противника, четыре раза приставлял клинок к его груди или горлу — и не убивал. Оттеснил бородача к его же валяющемуся в траве щиту, с криком толкнул назад, и тот, потеряв равновесие, упал навзничь прямо на щит и лежал теперь у ног чужака. Тот еще раз приставил к его горлу кинжал, потом презрительно отошел. Кое-как собравшись с силами, бородатый встал на ноги. Черноволосый снова приготовился к бою.
Бородач швырнул кинжал в сторону. Тот по рукоятку ушел в землю.
Не двигаясь с места, бородатый смотрел на победителя.
Незнакомец убрал свой кинжал в ножны. Бородач снял с плеча ремень вместе с висящим на нем оружием, бросил на землю и заковылял к своему приятелю. Снял ремень и с него. Пытаясь остановить кровотечение, тот зажимал рану промокшей насквозь туникой. Бородатый помог ему подняться на ноги, раненый оперся на его плечо, и вместе они побрели прочь.
Незнакомец смотрел им вслед, пока парочка не исчезла вдали.
Потом вытащил из щита копье, воткнул в дерн острием. Кажется, оружие цело. Пристроил на него щит.
И лишь потом повернулся ко мне.
Я стояла на коленях в центре очерченного острием копья круга. Обнаженная. Крепко связанная. В чужом, чуждом мне мире.
Он неторопливо приближался. Я испугалась. И вот он стоит передо мной.
Так страшно мне еще не было. Мы одни, абсолютно одни.
Он взглянул на меня. Я уткнулась головой в траву у его ног. Он не двигался. Беспомощная, испуганная, я ощущала его молчаливое присутствие. Ждала: заговорит, что-нибудь скажет. Должен же он понимать, как мне страшно! Ведь видит — я связана, беззащитна. Я ждала от него каких-то ласковых слов, дружелюбия, ободрения, внимания, чего-то, что уймет мои страхи. Но он не сказал ничего.
Я не смела поднять голову. Почему он молчит? Настоящий джентльмен давно бы уже сказал что-то утешительное, ободряющее, отвел бы глаза от моей наготы, поспешил бы помочь.
Он снял шлем. Положил на траву.
Рука его коснулась моих волос, не грубо, но небрежно и твердо — так треплют гриву лошади. Потом голову потянуло вверх и назад — и вот его правая рука у меня на колене, левой он держит меня за волосы, оттянув голову назад и пригибая к земле. Спина изогнута дугой. Больно. Испуганные глаза смотрят в небо. Теперь он принялся меня рассматривать. Что ж, я горжусь своей фигурой. Потом мужчина опрокинул меня на бок, выпрямил — видно, хотел рассмотреть во весь рост. Я лежала на правом боку. Он обошел меня кругом. Пнул пальцы ног — чтобы вытянулась прямее. Присел рядом. Вот его рука коснулась шеи. Большим пальцем он потер ссадину от ошейника — отчаянно пытаясь оторвать от скалы цепь, я поранилась. Прикосновение причинило боль. Но ссадина неглубокая. Ощупал плечо, предплечье, пальцы. Пошевелил их. Твердо провел руками по всему телу, повторяя его изгибы. Положил одну руку мне на спину, другую — на бок, подержал, прислушиваясь к дыханию. Ощупал бедро, согнул ноги, проверяя, как меняют очертания икры. Нет, джентльмены так себя не ведут. Никогда в жизни мужчины так со мной не обращались, так не ощупывали. Я просто уверена: на Земле ни один мужчина не позволит себе вот так прикоснуться к женщине. Он осматривал меня, как животное. Даже, повернув мою голову, засунул пальцы в рот, широко раскрыл его, проверяя зубы. Зубы у меня отличные — ровные, белые, некрупные. Есть две пломбы. На них он особого внимания не обратил. Как я позже узнала, ему уже доводилось видеть земных женщин. Именно по этой мелочи их здесь опознают. У жителей планеты Гор зубы портятся редко, почему — точно не знаю. Отчасти, конечно, из-за простой здоровой пищи, содержащей меньше сахара; отчасти, я думаю, свою роль тут играет и уровень цивилизации, ведь здесь ни детей, ни подростков не мучают порожденные беспокойством и чувством вины стрессы. У молодых горианцев, как и у молодых землян, есть трудности полового созревания, но здешняя цивилизация проста, и взросление здесь вовсе не обязательно сопровождается подспудной подозрительностью, чувством тревоги и неуверенности.
Он по-хозяйски повернул меня на другой бок, и процедура осмотра повторилась.
Как он смеет обращаться со мной так нагло, так бесцеремонно? Что я ему — животное? Неодушевленный предмет?
Потом он положил меня на живот. Так я и лежала у его ног со связанными руками и ногами, вытянувшись в струнку, чувствуя левым боком, как колышутся от ветра травинки.
Некоторое время он разглядывал меня.
Интересно, кажусь ли я ему красивой? От него веяло невероятной, какой-то животной мужественностью, так непохожей на выхолощенную, убогую, столь превозносимую, трагически вымирающую сексуальность земных мужчин. Впервые в жизни я поняла, что значит на деле термин «самец». А еще — лежа перед ним, вдруг, к своему ужасу, смутно осознала, что такое самка. Наверно, думала я, я кажусь ему красивой. Связанная, беззащитная, беспомощно брошенная к его ногам. Как возбуждает, наверно, такого роскошного самца это зрелище: женщина, плененная, твоя, распростертая у ног, готовая утолить твое сладострастие, подарить наслаждение, исполнить любую прихоть, бессильная убежать, женщина, с которой можно делать все, что хочешь!
Он перевернул меня. Надо сопротивляться! Он же зверь! Теперь я сидела отвернувшись от него, пытаясь оттолкнуть, но он придерживал меня левой рукой. Мне его не пересилить. Он повернул меня к себе. Рассматривал мое тонкое лицо. Правой рукой держал под подбородком, так, что я не могла шевельнуть головой. А он, оказывается, смуглый. Лицо, на свой грубый лад, даже красивое. Очень темные глаза, черные, лохматые, длинные волосы.
Он что-то сказал. На лице я почувствовала его дыхание.
— Пожалуйста, пожалуйста, — дрожа и заикаясь, проговорила я, — я не знаю вашего языка. Пожалуйста, развяжите меня.
Он снова что-то сказал.
— Не понимаю, — повторяла я. — Пожалуйста, развяжите меня. Он встал, за руки поднял меня. Посмотрел мне в глаза. Моя
голова доходила ему до груди, мое тело оказалось чуть ли не вдвое тоньше его облаченного в алую тунику торса. Он крепко держал меня за руки. Со связанными ногами стоять сама я бы не смогла, упала бы, если бы он отпустил меня. Опять он что-то сказал — на этот раз прозвучал вопрос.
— Я не понимаю, — твердила я.
Вдруг он тряхнул меня. Казалось, голова сейчас оторвется от шеи. Он повторил вопрос.
— Я не понимаю, — прорыдала я. Он тряхнул меня еще раз, сердито, но не грубо. Потом отпустил. Не устояв на ногах, я упала перед ним на колени. Смотрела на него снизу вверх. В жизни не ощущала такой силы.
Он присел передо мной. Внимательно на меня посмотрел и снова заговорил. Глядя на него снизу вверх, я отчаянно затрясла головой.
— Я выучу любой язык, какой хотите, — со слезами выпалила я, — но пока я не умею говорить по-вашему.
То ли удовлетворившись результатами, то ли просто махнув рукой — что толку со мной разговаривать? — он встал и недовольно огляделся. На меня больше не взглянул. Я сердито пожала плечами — он не видел. Что я, виновата, что не могу с ним разговаривать? Но он смотрел вдаль, оглядывал равнину, скалу, а я, несчастная, одинокая, опустила голову. Одна, затерянная среди моря травы, стою на коленях в кое-как выведенном на земле круге, беспомощная, связанная, нагая невежественная дикарка в чужом мире и даже говорить с пленившим меня не могу.
Немного погодя, осмотрев все скалы вокруг — может, он искал что-то, что могло подсказать, кто я и откуда, — высокий мужчина в красном повернулся ко мне. Давно перевалило за поддень. Подняв на него глаза, я задрожала.
Он схватил меня за волосы и швырнул плашмя к своим ногам. Распростертая в траве, беззащитная, я услышала, как выскользнул из ножен меч.
— Не убивайте меня! — завопила я. — Пожалуйста, не убивайте!
Легким движением — меч словно сквозь масло прошел — он перерезал стягивающий лодыжки шнур.
И отошел. Подвесил к ремню сумку и бурдюк. Подобрал с земли шлем. Подошел к воткнутому в дерн острием к небу копью, приладил на древко щит и шлем, перекинул копье через левое плечо, уравновесил, придерживая рукой. И, не взглянув на меня, зашагал прочь.
Глядя ему вслед, я с трудом поднялась на ноги. Запястья по-прежнему крепко связаны за спиной. Оглядела следы недавнего побоища — брошенные щиты, один пробит насквозь, тут и там валяется оружие. Передо мной — скала, к которой совсем недавно меня приковывала тяжелая цепь. Я стояла в вычерченном на земле круге. Ветер волновал траву, трепал мои волосы. Скоро начнет смеркаться. У меня перехватило дыхание. Над горизонтом поднимались три луны. Мужчина был уже далеко.
— Не бросайте меня! — закричала я. — Не оставляйте меня одну!
Выскочив из круга, я бросилась за ним.
— Остановитесь, пожалуйста! — умоляла я. — Подождите! Прошу вас, подождите!
Падая, спотыкаясь, задыхаясь, с криком: «Пожалуйста, подождите!», я бежала за ним.
Он оглянулся. Я остановилась, переводя дух, в двух сотнях ярдов от него. Он отвернулся и пошел дальше. В отчаянии я снова помчалась вперед. Когда от меня до него оставалось ярдов двадцать, он обернулся еще раз. Я снова остановилась. Не знаю почему, под его взглядом я опустила голову. И опять он тронулся в путь, и я опять побрела за ним. Пару раз почти догнала, но, помедлив, осталась позади, футах в десяти. Он остановился, обернулся. Встала, опустив голову, и я. Он снова зашагал — и я за ним. Прошло несколько минут. Он опять остановился. Я тут же замерла, опустив голову. На этот раз он подошел, встал передо мной примерно в ярде. Я выпрямила спину, голова опущена. Как остро чувствовала я его близость, свою наготу, этот взгляд! Я — земная женщина и все же лишь смутно догадываюсь, какое сладостное смятение, какое наслаждение рождает вид женского тела в душе мужчины. А я очень красива. Коснувшись моего подбородка, он заставил меня поднять голову. Наши взгляды встретились, я потупилась, не смея посмотреть ему в глаза. С ужасом осознала, что мне хочется нравиться ему — нравиться, как женщина. Он смотрел на меня пару минут, а потом скинул с древка копья щит и шлем, снял сумку и бурдюк с ремня, повесил мне на шею. Потом, подтянув лямки, приладил мне на спину щит. От тяжести я покачнулась. А он, со шлемом в левой руке и копьем в правой, отправился дальше. Пошатываясь под тяжестью оттягивающих шею щита, сумки и бурдюка, я потащилась за ним. Раз он обернулся, копьем указал, где, на каком расстоянии должна я идти. Позже я узнаю: эти правила разнятся от города к городу, а еще зависят от обстоятельств. Скажем, на рынке, в толпе, в толкотне, девушка может идти вплотную к левому плечу хозяина. Девушка редко идет позади справа, обычно — если впала в немилость. Если за хозяином идут несколько девушек, слева от него ближе всех идет та, к которой он больше всего благоволит. За право занять такое место между девушками разворачивается нешуточная конкуренция. На открытой местности, на лугу например, — как шли мы сейчас — девушка обычно идет в пяти — десяти футах слева. Тогда, если хозяин резко прибавит шаг, ей не придется нагонять, задерживая его.
Он шагал вперед. Я со щитом, сумкой и бурдюком — за ним следом, позади, слева, футах в восьми-девяти. Наверно, мне следовало бы оскорбиться. Вот странно — бегу за ним по пятам, как собачонка. Что же такое случилось со мной? Проснулась в ошейнике, на цепи, в чужом мире. К скале, к которой меня приковали, пришли двое. У них оказался ключ от ошейника. Ясно — они пришли забрать меня оттуда. Но кто оставил меня там? И чего они от меня хотели? Спрашивали о чем-то, били. Все время повторяли слово «бина». «Вар бина!» — требовали они. А я, конечно, ничего не понимала. Потом, обозлившись, они решили перерезать мне горло. Спасло меня случайное появление вооруженного незнакомца, столь искусного в бою. Судя по реакции тех двоих, он явился совершенно неожиданно и некстати. По его поведению я поняла, что с этими двумя он незнаком, но с любым, одетым и вооруженным, как и он сам, сумеет совладать. Надо полагать, я была частью какого-то плана — в чем он состоял, не знаю, а случайное появление незнакомца этот план разрушило. Но что означает слово «бина»? Наверно, что-то такое, что, как предполагалось, должно было быть у меня или со мной, но чего на самом деле не оказалось. Так что, возможно, весь план разрушился еще до того, как у скалы появился незнакомец. Не знаю. Ничего не понятно. А может, план и не нарушался? Может, и сейчас я несу с собой какую-то тайну, тем двоим неведомую? Может, они не знали, кайс со мной обращаться? Может, полученные ими сведения были неполны или неверны? Скорее всего, мне предназначалось стать орудием в каком-то непонятном мне деле. Что я такое в этом мире? Зачем меня сюда занесло (если это вообще имело какую-то цель)? Ни объяснить, ни понять этого я не могла. Если меня захватили и доставили сюда просто как обнаженную женщину, то какой смысл бросать меня в чистом поле? И зачем допрашивать с таким пристрастием? А если причина была вполне очевидна, скажем, моя красота, то почему же мужчины собирались убить меня? Ведь ясно было — я на все готова, лишь бы ублажить их. Нет, будь причиной моя привлекательность, они вели бы себя совсем не так. Я содрогнулась, вспомнив приставленный к горлу клинок. А потом появился незнакомец и провозгласил: — Кейджера канджелн!
С меня сняли ошейник и цепь, связали, очертили на земле круг и бросили в его середину. А потом, стоя на коленях, я следила за схваткой.
И вот теперь, нагая, связанная, я тащусь за победителем, неся на себе его щит.
Такой сильный, надменный, ловкий, могучий! Какие широкие плечи! Как просто, как дерзко, одолев соперников, осматривал он мое тело!
А теперь я несу его щит. Иду позади него, слева. Наверно, мне следовало бы оскорбиться. Бегу за ним по пятам, как собачонка. Разве можно себе представить, чтобы на Земле женщина вот так униженно плелась за сильным, могучим мужчиной? А здесь в этом, видимо, вообще ничего странного не находят. Здешние мужчины так сильны, что поставить женщину на колени им ничего не стоит. Это действовало возбуждающе. Как ни странно, быть женщиной, оказывается, удивительно приятно. Никогда в жизни не встречала я таких мужчин — таких, как первые двое и этот, за которым я теперь иду, еще более могучий, так, походя, подчиняющий женщину своей воле. Нет, подобных мужчин мне знать не доводилось. И не подозревала, что такие бывают! Никогда не чувствовала я себя такой женственной, такой возбужденной, такой живой и настоящей, как рядом с ними! Впервые в жизни мне нравилось быть женщиной.
Ну что за дикие мысли! Я ведь знаю, меня учили: мужчины и женщины равны. Биология, законы природы, все, что оттачивалось на тысячах и тысячах поколений, все, что выработано эволюцией, временем, весь ход становления животного мира, совершенствования способов размножения — все это ничего не значит. На все это просто не надо обращать внимания. Забыть — и точка. На развитии общества это не отражается.
Над горизонтом сияли три луны.
Чему верить? Как быть? Но впереди меня в дивном сиянии лун по высокой траве шагал мужчина — и, неся его щит, я шла за ним по пятам, как животное, — его пленница, связанная, нагая, — и вопреки всему упивалась чувством свободы, раскрепощенности. Хотелось броситься к нему, припасть к его плечу.

Мы шли несколько часов.
Случалось, я падала. Он не останавливался. Пошатываясь под тяжестью ноши, я вставала на ноги и бросалась его догонять. Но настал миг, когда дальше идти я не смогла. Такие прогулки мне не по силам. Я всего лишь земная женщина. Я упала. Ноги ослабли, в груди защемило. Не в силах пошевелиться, я лежала в траве. Щитом придавило плечо. Вдруг я почувствовала на себе его взгляд. Он стоял рядом. Подняв на него глаза, я попыталась улыбнуться.
— Не могу больше, — прошептала я. Он же видит, как я измучена, совсем обессилела. Пальцем шевельнуть не могу. Он отстегнул ремень. Я с трудом1  поднялась на ноги. Он отвернулся. Я пошла за ним.
К утру мы перешли вброд не один ручей. В ледяной воде коченели ноги. По берегам ручьев рос кустарник, кое-где — деревья. Деревья, часто с плоскими вершинами, время от времени попадались теперь и среди поросшей травой равнины. До рассвета оставалось, пожалуй, около часа, когда он остановился под купой деревьев у ручейка. Снял с моей шеи сумку и бурдюк, со спины — щит. Я рухнула на траву среди деревьев. Чуть шевельнула запястьями и потеряла сознание. Раз или два, хорошенько тряхнув, он будил меня. Запихивал мне в рот мелко нарезанное сушеное мясо. Лежа на боку, я жевала и глотала его. Я и не представляла, что так проголодалась. Потом он приподнял меня, посадил и, поддерживая за спину, поднес ко рту бурдюк. Я жадно припала к воде. Напившись вволю, снова улеглась на бок. Легко, как пушинку, он поднял меня, отнес под дерево и привязал за правую лодыжку к стволу. Чуть живая от усталости, как была, со связанными за спиной руками, я провалилась в сон.

Разомлев от тепла, я сладко потянулась. На миг показалось, что я в своей постели.
И тут я проснулась. Я в чужом мире, вокруг лес. Тепло, сквозь ветви пробивается солнце — оно уже высоко. Руки развязаны. Я потерла запястья — кожаный шнур оставил глубокую борозду. Я огляделась. Правая лодыжка обрывком черной кожи привязана к чахлому деревцу с белесой корой. Я встала на четвереньки. На мне по-прежнему никакой одежды. Я села, привалилась к дереву спиной, подтянула колени к подбородку. В нескольких футах, скрестив ноги, сидел мужчина. Вытянув из ножен меч, он смазывал маслом его лезвие.
На меня он и не взглянул. Казалось, он полностью поглощен своим занятием. Хотя он наверняка слышал, как я проснулась, зашевелилась, но даже головы не поднял. Я разозлилась. Чтоб на меня вообще не обращали внимания, особенно мужчины, — такого со мной не случалось. Всегда они стремились угодить мне, спешили исполнить любое мое желание.
Тогда я не знала, что в этом мире мы должны угождать им, что нам положено исполнять все, что пожелают они. Я рассмотрела его повнимательнее.
Не лишен привлекательности. Интересно, удастся ли наладить с ним отношения? Конечно, он должен научиться уважать во мне женщину.
Вот лезвие смазано. Он обтер его обрывком ткани — теперь оно покрыто тончайшим равномерным слоем масла. Убрал тряпку и склянку с маслом в сумку. Вытер руки о траву и о тунику. Убрал в ножны меч.
И лишь потом посмотрел на меня.
Я улыбнулась. Хотелось с ним подружиться. Он указал на свою правую лодыжку, похлопал по ней и кивком головы подозвал меня к себе.
Я нагнулась, чтобы отвязать от ноги полоску черной кожи. Но он что-то резко проговорил, жестом показав, что сначала надо отвязать ее от дерева. Сомнений нет — считает меня дурочкой. Любая девушка знает, что от своего тела веревку отвязывают в последнюю очередь. Но я — землянка, откуда мне это знать? Моим тонким слабым пальцам нелегко было справиться с узлами. Я старалась изо всех сил, покрылась испариной, боялась провозиться слишком долго. Но он был терпелив. Понимал, как трудно мне развязать затянутые им узлы.
Справившись наконец с этой нелегкой задачей, я подошла и протянула ему полоску кожи. Он убрал ее в сумку и жестом указал мне, где встать, — справа перед ним. Я встала на колени и улыбнулась. Он что-то резко сказал. Я мгновенно приняла выученную вчера позу — присела на пятки, спина выпрямлена, руки на бедрах, голова поднята, колени широко разведены. Он удовлетворенно взглянул на меня.
Как же я могу с ним подружиться, преклоняя перед ним колени? Как заставлю уважать в себе личность, по мановению его руки принимая эту чарующую позу? Как, коленопреклоненная, очаровательная, хрупкая, такая податливая и беззащитная, вся в его власти, заставлю принять себя как равную? Подавшись вперед, я зубами взяла из его руки кусочек мяса. Дотронуться до него рукой он мне не позволил.
Какое унижение! В этом мире я даже есть сама не смею! Я проглотила мясо, и он опять дал мне напиться из бурдюка. Он должен понять, что я личность, что мы равноправны! Во что бы то ни стало я заставлю его это понять!
Нарушив позу, которую он приказал мне принять, я села на траву, подтянув колени, и улыбнулась.
— Сэр, — начала я, — я знаю, вы не понимаете моего языка, а я — вашего, но, может быть, по тону моего голоса вы поймете ) мои чувства. Вчера вы спасли мне жизнь. Избавили меня от страшной опасности. И я вам очень благодарна.
Я думала, голова оторвется от тела — такой страшный удар обрушился на меня. Он ударил открытой ладонью, слева, звук удара разнесся, наверно, ярдов на сто пятьдесят. Прокатившись по траве не меньше двадцати футов, я поползла. Меня вырвало. Помутилось в глазах. Тьма — бездонная, яростная, непроглядная — пульсировала, взрывалась ослепительным светом, пронзая мозг невыносимой болью. Я потрясла головой. Меня снова вырвало. Лишившись сил, я упала на бок.
И тут прозвучал знакомый приказ. Я узнала эти звуки. Я их уже слышала. Мгновение спустя я уже сидела в той самой позе, которую осмелилась нарушить — снова на коленях, только теперь дрожащая от страха, а передо мной, расставив ноги и сложив руки на груди, стоял могучий чужестранец.
Изо рта текла кровь, приходилось сглатывать. В глазах просветлело. Бешено колотилось сердце. Он ударил меня! Скованная страхом, стояла я на коленях. Тогда я еще не понимала, как легко отделалась, учитывая тяжесть моего проступка. Во-первых, я заговорила без разрешения, а во-вторых — без разрешения нарушила положенную позу. Короче говоря, вызвала недовольство свободного мужчины.
Знай я тогда законы этого мира — радовалась бы, что не высекли. Как выяснилось потом, тогда мне делали скидки, которых девушке, лучше знакомой со здешними обычаями, не сделали бы ни за что. Позже на такие послабления рассчитывать уже не приходилось. Я и не рассчитывала.
Я стояла на коленях. Он — передо мной, расставив ноги, сложив руки на груди, смотрит сверху вниз. Изо рта текла кровь, и вместе с ней покидали меня иллюзии. Больше я не тешила себя смехотворными идеями равенства. Все эти жалкие претензии рассыпались в прах перед однозначной неопровержимой биологической реальностью, воплощенной в непререкаемом превосходстве мужского начала, в могуществе, которым наделила природа ЕГО, рожденного властвовать надо мною. Как обольстительна, должно быть, для мужчины распростертая у его ног женщина! А может быть, у ног мужчины, пришла пугающая мысль, во всяком случае подобного этому, и есть место женщины? Не в этом ли и заключается непреложный закон природы? Отношения доминирования и подчиненности повсеместно распространены в животном мире, неукоснительно соблюдаются у приматов. Никогда еще так ясно, так глубоко не проникала эта мысль в мое сознание. Испуганно взглянула я на моего властелина. Мой мир отринул, извратил биологические законы. Этот мир их принимал. И вот я на коленях, всецело в его власти.
Слава Богу, отвернулся. Но я замерла, боясь шевельнуться, застыла в изысканной и беспомощной позе, такой уязвимой, такой открытой, в позе горианских рабынь, которая, как узнаю я позже, зовется здесь позой наслаждения.
Он смотрел на послеполуденное солнце.
День в разгаре. Он лег и уснул. Я не меняла позы. На то не было позволения. Может, он оставил меня так в наказание. Не знаю. Но нарушить позу я боялась. «Конечно, — твердила я себе, — и правильно, ведь в любой момент он может проснуться и увидит, что я ослушалась, а может, он и не спит вовсе, только глаза прикрыл и ждет, когда я шевельнусь». Но в глубине души я знала: я не меняю позы, потому что он не разрешил, не отменил приказания. Я смертельно боялась его. Боялась нарушить позу. Я была послушна.
Наверно, больше двух часов простояла я так, на коленях. Он проснулся. Посмотрел на меня, но никакого знака не подал. И я продолжала хранить позу женской покорности.
Вечерело. Подобрав с земли сумку и бурдюк, он приладил их к ремню. Повесил на плечо меч в ножнах. Надел шлем. Поднял щит и копье.
Я больше не понесу свою ношу? Сумку, бурдюк? И щит?
Щелкнув пальцами, он разрешил мне двигаться. Я благодарно зашевелилась. Потянулась. И вдруг заметила: он наблюдает, как я тянусь, точно кошка. Покраснев, я замерла. Он обронил короткое слово — я снова потянулась всем телом, бесстыдно, с наслаждением. А он все смотрел, как я расправляю усталое тело, разгоняя кровь, потираю затекшие ноги. Вряд ли призналась бы я себе, что, будь я одна, каждое движение — потягивалась ли я, растирала ли ноги — выглядело бы совсем по-другому. И все же я это знала. Ни за что не призналась бы, что демонстрирую свое тело, по-женски красуюсь перед ним. И все же я это знала. Он рассмеялся. Рассерженно залившись краской, я навзничь легла в траву. Можно придать телу любую позу — даже самую естественную, но, если оставаться в ней слишком долго, тело затекает. Кстати, девушке, сидящей в позе горианских рабынь (если только она не наказана и не должна сидеть не шелохнувшись), позволяются некоторые вольности, которыми она и пользуется, не меняя позы. Время от времени оживленно привстает с пяток, скользит руками по бедрам, поводит плечами, животом, поворачивает голову, глаза у нее живые, блестящие, девушка разговаривает, смеется, и каждый дюйм, каждая клеточка ее тела искрится жизнью, поет от счастья. Любая девушка знает: тело привлекательно в движении. Даже в этой, на первый взгляд застывшей позе наслаждения едва уловимыми движениями тело выводит нежную манящую мелодию. Как прелестно это сочетание кажущейся неподвижности и оживления, какую невероятную силу таит оно в себе! Да, силу. Я думаю, не один хозяин пленился чарами коленопреклоненной женщины. Что за мучительное наслаждение — своей властью заставить полностью раскрыться перед тобой — и все же не утратить твердости, не угодить в эту обольстительную западню; познать беспредельное наслаждение — и устоять перед девичьими уловками; заставить ее все отдать тебе — и оставить коленопреклоненной.
Я лежала на спине в траве. За такого хозяина девушки бьются не жалея сил. Сквозь ветви деревьев я взглянула в небо. Темнело. Мужчина, с которым — вернее, в полной власти которого — я была, куда-то ушел. Я не боялась, что он не вернется. Он ведь на меня не сердится. Я же видела, как он смотрел на меня, слышала его смех.
На Земле юноши меня не слишком занимали — ну, льстило немного их восхищение. И хоть приятелей у меня было немало, никаких вольностей я не допускала. Целоваться с ними как-то не тянуло. Стоило кому-нибудь попытаться — я отшатывалась и с твердым «нет» оскорбленно отталкивала наглеца прочь. Они краснели, извинялись, заикались. Злилась ли я? Они казались такими жалкими! Злилась ли? Прощала ли? Допускала ли мысль о том, чтобы встречаться с ними снова? Возможно. Но какой же я им казалась?
Я лежала в траве и улыбалась.
Так какая же я? Неведомая прежде чувственность пробуждалась во мне. Я смутно начинала осознавать, что значит полностью, без остатка отдать себя мужчине.
Перед мысленным взором встал незнакомец. Я тихонько рассмеялась. Он не мальчик. Мальчиками я повелевала. Но рядом с этим непонятным могущественным мужчиной, в чьей власти я теперь, я знала: повелеваю не я. Он — всевластный повелитель. Скажи он хоть слово — и я брошусь выполнять приказание. Что за бешенство, что за буря ревности всколыхнулась бы в душах моих прежних юных поклонников, доведись им одним глазком взглянуть, как безотказно, с какой лихорадочной поспешностью повинуется эта надменная красавица, которой до них и дела не было, щелчку пальцев настоящего мужчины! Как ненавидели бы, как боялись они его! Как завидовали бы этому походя утвержденному владычеству над красотой! Как безгранична его власть над ней! Им такое не под силу. Они даже угодить ей не умели. А ее страшит только одно — что она не сумеет угодить ему.
Я лежала в траве нагая. В чужом мире, отдавшем меня в руки мужчины, каких, казалось, и не существует на свете. Холодная, надменная, самоуверенная — я была слишком хороша для мужчин. И вот холодею от страха, что не сумею угодить одному-единственному — тому, в чьей власти я теперь. Неведомая доселе чувственность поднималась во мне. Я смутно начинала понимать, что значит отдать себя мужчине всю, без остатка. Только предоставится ли мне такая возможность — отдать себя? Может, я не стою такой чести? Похоже, в этом мире мужчины получают все, что пожелают. Надо полагать, привилегия отдать свою девственность по собственной воле тому, кто станет моим избранником, здесь на меня не распространяется. Я улыбнулась. Нет, в этом мире выбирать мне не позволят. Скорее наоборот — выбирать будут меня, и тот, кто лишит меня невинности, сделает это, не спрашивая моего согласия.
Мужчина возвращался. Поспешно перевернувшись, я приподнялась на локте. И вот он стоит неподалеку. Я взглянула на него.
Но он не приказал мне лечь на спину, не раскинул пинком мои ноги, а жестом велел встать. Я поднялась на ноги. Встала перед ним, выпрямив спину. Я знала — так нужно. На Земле никогда мне не приходилось стоять так прямо. В этом мире мне уже внушили, что от меня требуется. Кто я здесь? Но кем бы меня здесь ни считали, одно я усвоила твердо — стоять я должна красиво. Так я и делала. И этим тоже подчеркивала свою покорность.
Он не шелохнулся, стоял, опершись на копье, не обращая на меня внимания, не сомневаясь — я здесь, готова подчиниться малейшему жесту.
Потом, обойдя поляну, он ногами затер следы нашей стоянки, не оставил ни малейшего признака, что здесь, на крошечной лесной прогалине, ночевали люди. Костра он не разводил.
И снова встал неподалеку, опираясь на копье. И снова не обращал на меня внимания. Выпрямив спину, я стояла в стороне. Ни заговорить, ни как-либо еще привлечь его внимание я не смела. Вдруг опять будет бить, накажет? И я просто стояла в сторонке, как ненужная вещь.
Сгустились сумерки. Ну-ка, сообразим, что к чему. Сегодня в отличие от вчерашнего дня он не пустился в путь при дневном свете. Весь день провел в крошечной, шириной несколько футов, скрытой ветвями деревьев западине. Огня не разводил. А теперь, с наступлением темноты, собрал оружие, скрыл следы нашего небольшого лагеря. Все эти предосторожности навели меня на мысль, что здесь могут встретиться его недруги, что мы, рискуя жизнью, вторглись во вражеские земли. Я содрогнулась. С опаской вгляделась во тьму. Может, там враги? Может, обнажив клинки, они уже крадутся сквозь чащу? Может, мы в засаде и вот-вот на нас нападут? В зарослях послышался шорох. Он тут же повернул голову на звук. Чуть не вскрикнув от страха, я упала на колени. Пыталась схватиться за него, вцепилась руками в его ногу, но древком копья он отбросил меня прочь. Я упала спиной на землю. Нешуточный удар. Я поползла к нему. Съежилась, прячась у него за спиной, опустив в траву колено, испуганно выглядывая из-за его ног. Будь у меня хоть какое-то оружие, современное оружие, хоть крошечный пистолет — схватилась бы за него, вцепилась бы обеими руками, и стало бы не так страшно. Но у меня не было ничего, абсолютно ничего. Ничего у меня нет, нечем себя защитить. Хоть бы клочок ткани, хоть какой-нибудь обрывок, чтобы прикрыть наготу. Единственная моя защита — клинок и отвага мужчины, что стоял между мной и тем, что шуршало там, в темных зарослях, в паре ярдов от нас. Я в полной зависимости. Он нужен мне. Без него мне нет спасения. Как беззащитны женщины в этом мире! Может быть, здешние обитательницы носят при себе хоть какое-то оружие, с которым им под силу управиться, — легкий кинжал, стилет? Но ведь противник, вот такой, как мой властелин, может просто отобрать его? Тогда я еще не знала, что девушкам вроде меня не позволяют носить даже маленький дамский кинжал. Такие, как я, полностью зависят от мужчины, только на его защиту могут рассчитывать — если их захотят защищать. Я зажала руками рот. Вот оно! Вот, во тьме появилось из зарослей. Сначала по волнообразным движениям я приняла это за змею. Но нет, это не змея. Движется вроде бы у самой земли, но не по земле. Похоже на огромную ящерицу. Но вот сквозь ветви проглянула луна, и я рассмотрела: голова и шея покрыты не чешуей, а длинным густым волнистым мехом. В лунном свете расплавленной медью блеснули глаза. Зверь зарычал. У меня перехватило дыхание. У него было шесть ног. Длина — футов двадцать, вес, пожалуй, все тысяча сто фунтов. Чудовище приближалось, шипя и извиваясь. И тут, обращаясь к зверю, человек мягко что-то проговорил. Его копье было направлено на зверя. Зверь обошел нас кругом — поворачивался, держа копье наперевес, и человек — и исчез в зарослях. Я рухнула к ногам незнакомца. Меня била дрожь. На этот раз меня не отчитали, не наказали. Он вел себя так, словно ни капельки не боялся зверя. И дело было не только в его храбрости, не только в том, что ему доводилось охотиться на таких чудовищ, просто, как узнала я позже, он хорошо знаком с их повадками. Этот зверь охотился не на нас. Обычно они выслеживают жертву, скрываясь в зарослях, а потом, если не заподозрят ловушку, у которой оставляют приманку — это может быть и связанная девушка, — наносят неожиданный смертельный удар. Зверь, что повстречался нам, шел не на наш запах. Возможно, выслеживал табука, небольшое однорогое животное, напоминающее антилопу, — обычную свою жертву. Мы только ненадолго отвлекли его от следа. Чудовища эти — неутомимые целеустремленные охотники, их приручают и часто используют для выслеживания добычи. Учуяв жертву, такой зверь неотступно идет по следу. Очевидно, в данном случае естественный отбор, кроме прочего, выработал в них особое упорство. Полезное свойство, особенно на охоте. К счастью, наш запах оказался не первым, который учуял в ту ночь выбравшийся из логова зверь. Иначе встреча могла бы закончиться не так мирно. Этот зверь называется един.
Я и не знала, что такие животные существуют. Только теперь, затаившись у ног мужчины, припав головой к его щиколотке, увидела я воочию, как опасен мир, в котором я очутилась. Здесь я абсолютно беспомощна, беззащитна. Не будь у меня такого покровителя, меня просто разорвали бы в клочья дикие звери. Нужно, чтобы кто-то встал на мою защиту! Он должен меня защитить! Он мне нужен! Я нуждаюсь в его покровительстве — любой ценой. Глаза его говорили: он от своей цены не отступит. Я опустила голову. Как страшен мир таких мужчин, таких зверей! И имя этому миру — планета Гор.

Жестом он приказал мне подняться. Еще не оправившись от страха, я, выпрямившись, встала под его взглядом. Все следы нашей стоянки уничтожены. Похоже, собирается уходить. В глаза ему я не смотрела. Не смела. Когда он рядом, кроме страха и ощущения собственной беззащитности впервые в жизни меня охватывало какое-то неописуемое, глубокое, ошеломляющее чувство. Было в этом чувстве что-то плотское: он — воплощенное мужское начало, такой сильный, такой властный, и я — слабая, хрупкая, женственная, целиком и полностью в его власти. Это чувство смущало, поражало, тревожило. Мне хочется ему угодить! Возможно ли? Мыслимо ли это? Я, земная девушка, беспомощная пленница могучего красавца дикаря, мечтаю угодить ему, угодить — как женщина? Да, это правда. Правда, и все. Можете презирать меня. Не возражаю. И не стыжусь. Мне хотелось угодить этому властному животному. Мало того. Угодить ему хотелось не просто из страха, но — возможно, это покажется невероятным — из необъяснимой благодарности за то, что он всецело подчинил меня себе, ведь вопреки всем земным условностям по какой-то непонятной причине я упивалась своей неволей. Я любовалась его силой, гордилась ею, хоть ни на секунду не забывала, что я лишь безответное ничтожество, к которому сила эта в любой момент может быть применена. Это чувство будоражило душу, повергало в трепет. Я стояла перед ним, вытянувшись в струнку. Я, землянка, девственница, блестяще образованная и прекрасно воспитанная, умная, из хорошей семьи, сгорала от желания броситься обнаженной к ногам стоящего рядом мужчины, чтобы принадлежать ему.
Он поднял голову, взглянул куда-то мимо меня, за деревья.
Как хотелось мне нести его щит, взвалить на свои слабые плечи его тяжесть, служить ему, как служила, бежать за ним по пятам, как вьючное животное! Но на этот раз он не нагрузил меня этой тяжкой поклажей. Теперь он во вражеских землях. Щит, меч и копье он оставит при себе.
Броситься бы перед ним на колени, молить: «Возьми меня!»
Он повернулся и пошел прочь с нашей полянки. Я кинулась за ним.

Ушли мы недалеко.
Идя за ним по пятам, я казнила себя за свою слабость там, на поляне. Как я себя ненавидела! Надо было держаться, надо было быть сильной. Так уронить себя! Утратить остатки самоуважения! Там, во тьме, в этой чаще, целиком в его власти, я предала себя! Я, землянка, готова была отдаться неотесанному варвару! Разве я не личность, разве не свободный человек? Или совсем уж забыла гордость? Я просто кипела от злости. Ведь там, на этой проклятой полянке, стоило ему руку протянуть, коснуться моего плеча — и я, дрожа от вожделения, со стоном 'рухнула бы в траву. Валялась бы у него в ногах, вымаливая хоть прикосновение. Слава Богу, до такого унижения не дошло! Но, черт возьми, почему там, на этой полянке, он не взял меня? Неужели ему нет никакого дела до моих чувств? Неужели я ему не нравлюсь?
Он обернулся и жестом велел мне не двигаться и не шуметь. Мы стояли на опушке.
Разгоняя тьму, на нас двигалось десятка два факелов. Мне стало не по себе. Кто это? Чего от них ждать?
Похоже, кортеж. Человек семьдесят — восемьдесят шли вереницей, растянувшись ярдов на с'орок — пятьдесят. В ширину процессия занимала ярдов десять. По бокам — десяток вооруженных мужчин. Они-то и несли факелы. Человек пять, тоже с оружием, шагали во главе колонны, трое замыкали. И в самой колонне тут и там виднелись вооруженные воины — я насчитала человек десять — двенадцать. Посреди процессии — двое белых носилок, позади ехала повозка. Носилки тащили на плечах, по десятку носильщиков на каждые. Повозка коричневая, запряжена парой огромных — вроде волов, — покрытых косматой бурой шерстью неуклюжих тварей с широкими рогами. Правили ею двое мужчин. И те, что несли носилки, и те, что правили «волами», и шагающие в колонне и вокруг нее воины были одеты совершенно одинаково.
Процессия приближалась. Мой спутник скользнул обратно в чащу. Я, конечно, за ним. Появление людей его, похоже, не встревожило и не удивило. Я чувствовала: он знал, что они пройдут здесь, а может, и специально поджидал и выслеживал.
Путь колонны лежал совсем рядом с нами. Мы затаились, укрывшись в зарослях.
Колонна подошла к опушке. На первых носилках я разглядела пять женских фигур. Вторые были загружены сундуками и ящиками, некоторые из них покрыты роскошной сверкающей тканью. В повозке под кое-как натянутым холстом — тоже ящики, но попроще, побольше; столбы, материал для навесов, оружие, бочонки с жидкостью.
Мы зарылись поглубже в чащу.
Вот колонна уже совсем близко. Мой спутник приготовил меч и копье. Теперь он стоял за моей спиной, чуть слева, держа меня за руки повыше локтей. Освещенный факелами кортеж приближался.
Меня била дрожь. Ну просто дикари!
Как отличаются обитатели этого величественного, несуетного, варварского мира от всех, кого я знала раньше! Как я сюда попала? Что мне делать?
Головная часть колонны все ближе. Вот уже можно рассмотреть оружие. Алые туники, шлемы, щиты — все по-другому, иной формы, иначе украшено, чем у чудовища, что стоит рядом и держит меня за руку повыше локтя.
Затаился — не хочет, чтобы его обнаружили.
Я хотела закричать — наверно, по телу пробежала едва заметная дрожь. Я похолодела: у самого горла — нож. Рот зажала его ручища. Теперь мне ни звука не проронить. Я замерла, не в силах шелохнуться.
Для тех, в колонне, он враг, вторгшийся на их землю. Может, они спасли бы меня! Уж наверно, хуже этого чудовища они быть не могут. Он не джентльмен. Может, они оказались бы учтивее. Он с мечом в руках дрался как зверь, чтобы заполучить меня; одолев соперников, абсолютно бесстрастно осматривал мое тело, повергнув меня в ужас; несколько часов держал меня связанной; заставил тащить его щит и бежать за ним, как собачонка; ударил меня, наказал! Со свободным, равноправным человеком так не обращаются! Закричать бы, позвать на помощь. Может, они спасут меня! Может, как-нибудь вернут на Землю или сведут с теми, с кем можно было бы хоть как-то договориться, выторговать возвращение на родную планету.
Как красиво одеты восседающие в белых носилках женщины! Вот эти мужчины, наверно, оказывают дамам должное уважение, почитают их, не обращаются как с животными.
Потому и пришла мгновенная отчаянная мысль — закричать. Будь я решительнее, может, и спаслась бы. Наверно, меня выдала дрожь нетерпения. И вот — у горла нож. Так и не крикнула. Почти в то же мгновение рот зажала огромная, невероятно сильная рука. Притиснутая спиной к его груди, я не могла издать ни звука, ни шелохнуться. Горло холодит стальное лезвие.
Первые ряды процессии прошествовали мимо.
Поверх зажимающей рот ручищи я беспомощно глядела вслед несущему женщин паланкину. Их было пятеро, совсем молодые. Четверо облачены в изысканные струящиеся белые одеяния, с обнаженными руками. Как ни странно, так роскошно одеты — и босые. Головы непокрыты. Волосы темные и, на мой взгляд, поразительно красивые. На шеях сверкают ожерелья, на левых запястьях — браслеты, по-моему — золотые. Кто на коленях, кто сидя, кто полулежа окружали они стоящее в центре белое, богато украшенное курульное кресло. В кресле, томная, усталая, грациозная, сидела девушка со скрытым густой вуалью лицом. Сложность и великолепие ее наряда поражали. Многоцветная ткань сверкала, переливалась, ниспадала роскошными складками. По подолу, будто стремясь затмить друг друга, блистали тончайшей отделкой разнообразные оборки. И платье, и множество покрывал увешаны медальонами, ожерельями кованого золота, подвесками с драгоценными камнями. На руках — застегнутые на золотые крючочки белые перчатки. — Под самой нижней оборкой в свете факелов блеснули расшитые пурпуром золотые, усыпанные самоцветами туфельки. Ну и пышность, ну и царская роскошь! Средневековье — не иначе.
Проплыл мимо паланкин, движутся в темноте факелы, шагает вооруженная стража. Вот и вторые носилки, доверху нагруженные обитыми латунью и перевязанными цепями разноцветными сундуками и ящиками. В свете факелов поблескивает покрывающая их дорогая ткань.
Наверно, свадебный кортеж. На вторых носилках — б9га-тые подарки, приданое, а может, подарки для жениха и его родителей.
В запряженной неуклюжими, вроде волов, животными повозке, что тащилась в конце процессии, скорее всего припасы для стражи. Похоже, невесте с подружками (а девушки в белом, наверно, подружки) дорога предстоит неблизкая.
Но вот исчезли вдали и люди, и факелы.
Ушли.
Его рука больше не зажимает мне рот. Отпустил. Убрал нож от горла. У меня подкосились ноги, я чуть не упала. Убрав нож в ножны, он обеими руками повернул меня к себе. Поднял мне подбородок — взглянуть мне в глаза. На мгновение встретившись с ним взглядом, я опустила голову. Он знал — я хотела закричать, открыть врагу его убежище. Просто не смогла.
Я содрогнулась. А вдруг убьет? Пала перед ним на колени, опустила голову и, мягко коснувшись его сандалий, в страхе прижала губы к его ногам.
Мужчина отвернулся, вышел из зарослей. Я — за ним.
Он не убил меня. Не привязал к дереву, не оставил на съедение слину. Даже не ударил. И пальцем не тронул.
Я шла за ним. Ну как же мне с ним совладать? Надо просто тешить его тщеславие. Умиротворить его. Я ведь умная, а он — дурак. Сумею вертеть им как угодно. Тогда я еще не понимала, что пока со мной обращаются невероятно снисходительно и что терпение его небезгранично. Но очень скоро мне было суждено уразуметь эту истину.
Невежественная, глупая девчонка! Скоро меня научат, что с невежеством и глупостью таких, как я, на планете Гор долго мириться не будут.

Глава 3. ЛАГЕРЬ

Стоя на коленях, я остервенело раздувала тлеющие в жаровне угли. Из окаймленного железом очага летели искры, то и дело жалящие кожу.
Мимо прошла Этта. Темные, невиданной красоты волосы ниспадали до талии. Я ненавидела ее. Ей позволено носить одежду. Мне — нет. Как я завидовала этому короткому, едва прикрывающему бедра балахону — без рукавов, из какой-то бурой тряпки. Застегивался он на два крючка — можно быстро расстегнуть и сбросить.
В сторонке, потягивая крепкое пиво — его называют здесь «пага», — сидел мужчина. Рядом — составленные пирамидой копья, в укромной впадине под обрывом разложены щиты. Мы находимся в поросшем лесом ущелье, каких здесь множество. Лагерь пересекает ручеек — они тут тоже на каждом шагу. С трех сторон лагерь окружен изгибающимся дугой на этом участке краем ущелья, с четвертой для защиты от зверья сложена из нарубленных колючих ветвей плотная стена высотой футов восемь и шириной около десяти. Посреди лагеря высятся несколько деревьев, есть довольно крупные. Сверху лагерь почти незаметен, да и пробираясь по лесу, можно обнаружить его, только если набредешь именно на это ущелье, а таких ущелий в окрестностях — тьма тьмущая. Мы шли сюда четыре дня. И за все это время незнакомец ни разу не заговорил со мной, только указывал знаком, где идти, — и я шла за ним. Какое облегчение — он не обращал на меня внимания, вообще не воспринимал как женщину. И как же я злилась, идя за ним, — день ото дня все сильнее! Неужели я ему не нравлюсь? Конечно, мне здорово повезло. Я — целиком в его власти, а он и не думает меня домогаться, не пользуется такой очевидной возможностью. Как меня это радовало! И как бесило! Я его просто возненавидела. Он разрешал мне есть только из его рук, стоя на коленях; точно так же поил, если только нам не встречался ручей — тогда приказывал лечь на живот на камни и, держа за волосы, позволял напиться. Черпать воду руками запрещал. Разве я не принадлежу ему? Разве не кажусь ему привлекательной? Почему же он не заставит меня служить ему, как служит мужчине женщина? Целиком подчинил меня своей воле, шагу ступить не дает, а когда я жажду его прикосновения — отворачивается, даже и не глядит. Ненавижу! Ненавижу! Последние два дня мы, не хоронясь в зарослях, шли в светлое время суток, он позволил мне нести щит. Значит, вражеская территория осталась позади. То, что лагерь укрыт в ущелье, спрятан от посторонних глаз, наверно, обычное дело. Такие, как он, отправляясь куда-то с небольшим отрядом, даже на своей земле редко ставят открытый лагерь. Но почему же он не домогается меня? Ненавижу!
Размахивая лоскутом жесткой кожи, я раздувала угли в жаровне. Среди углей торчала какая-то железная рукоятка.
Мимо опять прошла Этта. На плече — мясо, чуть ли не полтуши. Волосы испачканы жиром. Босоногая, загорелая, очень подвижная. Невероятно красивая в своем коротком балахоне. Единственное украшение — плотно охватывающее шею крепкое стальное кольцо, довольно удобное и красивое. Длинноногая, чувственная. Шлюха с горящими глазами. Мужчины с Земли о таких женщинах, наверно, и мечтать не смеют. А вот у ног могучих мужчин планеты Гор ей, похоже, самое место. Уж они-то долго размышлять не станут, разберутся, как с ней управиться, сумеют взять от нее все. Мерзкая дрянь! Ненавижу!
Я в лагере уже почти два дня. Мы пришли сюда позавчера, далеко за полдень. На подходе к лагерю незнакомец взял у меня щит. К лагерю, даже своему, невооруженным приближаться негоже. Кто знает, что могло случиться в его отсутствие.
Он оставил меня стоящей на коленях и пошел обследовать окрестности лагеря. Вскоре вернулся, знаком велел мне встать и идти за ним. К лагерю подошел с песней, колотя по щиту древком копья.
В ответ послышались приветственные возгласы. Встречали его по-царски. Видно, он у них главный. Из лагеря высыпало множество мужчин, бросились к нему с криками, объятиями, хлопали по спине, смеялись. Я испуганно стояла позади. У входа, что расчищали в колючей изгороди днем, робко, не смея приблизиться, стояла длинноногая Этта — мечта а не женщина. Наконец он знаком разрешил ей подойти. Она бросилась к нему, сияя от радости, упала на колени, положила голову на его ноги. Он отдал кому-то щит, копье и шлем. Вымолвил слою — и она вскочила, он схватил ее на руки, властно, как собственность, и она поцеловала его — так, будто безраздельно принадлежала ему. В жизни не видела такого поцелуя. Сквозившая в женщине чувственность потрясла меня до глубины души. Так целуют любовника, но не просто любовника — так целуют того, кому принадлежат всецело.
Он рассмеялся, отстранил ее. А потом все повернулись ко мне.
Обнял бы он меня, как только что обнимал ее! Поцеловал бы так, как ее целовал! От ревности мутилось в глазах. И тут я с испугом обнаружила, что все взгляды устремлены на меня.
Мужчины и девушка сгрудились вокруг Я стояла выпрямив спину. А они ходили вокруг, смотрели оценивающе, обменивались комментариями. Кровь бросилась мне в лицо. Откровенно разглядывают, обсуждают — как животное. Среди комментариев, судя по тону, попадались и не вполне лестные, и совсем уж скептические. Больше всего ранил смех. В то время я, несмотря на строгую диету и усиленные упражнения, еще не довела свое тело до идеальных форм, Да и стоять правильно тогда, наверно, не умела. Стояла прямо, но, пожалуй, слишком уж неподвижно, прямо застыла — ни малейшего движения, чуть дышала, ни плечом не поведу, ни головой, а ведь такое едва различимое глазом движение и рождает ощущение живого, трепетного тела, выдает затаенную чувственность. Но в основном, думается мне, недостатки мои можно было бы свести к психологическим тонкостям — к каким-то скрытым, почти подсознательным барьерам, которых человеку не слишком проницательному ни за что не распознать, едва уловимые оттенки выражения лица, которыми и определяется манера держать себя. Взрастившая меня цивилизация отвергает первенство биологических законов, отрицает животное начало в человеке, отчаянно бьется, чтобы подавить в нем врожденные инстинкты. Я выросла в обезумевшем мире, где даже сексуальность внушает подозрения. Проще говоря, как достойная дочь своего мира, к мужчинам и сексу я оставалась равнодушна. За последние несколько лет мне к тому же внушили, что мужчины точно такие же, как я, что различий между женщинами и мужчинами не существует. Так почему же тогда среди мужчин Гора я кажусь себе такой маленькой и хрупкой, почему дрожу, чувствуя на себе их руки? Среди земных мужчин — умная, прелестная, очаровательная — я себе такой не казалась, их прикосновения вызывали во мне не дрожь, а раздражение, их докучливые руки я запросто отталкивала прочь. Оттолкнуть горианцев я не смела — накажут. Наоборот, даже себе в этом еще не признаваясь, жаждала их рук, их объятий. Я думаю, тогда во мне еще не проснулась женщина — потому и не произвела я особого впечатления на соплеменников моего властелина. Что такое мужчины, что они могут сделать со мной — тогда я не знала. Не знала, какие мучительные страдания могут они причинить, как умеют поставить на колени. Не ведала, что такое мужское начало, и женского начала в себе тоже не ощущала. Как и у большинства девушек с Земли, моя чувственность дремала, подавленная и глубоко запрятанная.
Лишь здесь, на планете Гор, рядом с моим повелителем, со временем до меня начало доходить, что существует на свете удивительный, прекрасный мир — мир опыта, на этой планете вовсе не запретный, что, ведомая женским своим естеством, я войду в этот мир — только осмелиться бы стать самой собой! Но боялась я зря. Осмеливаться мне не придется. Не придется принимать решений. Ни ханжества, ни ложной скромности таких, как я, горианские мужчины терпеть не станут. Хочу я или нет, меня заставят быть тем, что я есть на самом деле.
Ох и вышучивали же воины моего властелина неказистый его трофей! Он, хохоча, то и дело набрасывался на них, пихал, толкал. Девушка улыбалась, держа его за руку, целовала, тянула от меня прочь. И вот все они отвернулись и ушли в лагерь. Я осталась одна. От злости с ума сходила. Мною пренебрегли, меня отвергли! Просто в голове не укладывается! Камни кололи ноги, в ветвях играли солнечные блики. Руки сжались в кулаки. Да кого корчат из себя эти варвары? Я — первая красавица младшего курса, а то и всего своего престижного женского колледжа. Ну, может быть, если не считать одной старшекурсницы, антрополога Элайзы Невинс. Мы соперничали изо всех сил. Но она — всего лишь антрополог, а моя специальность — английская словесность, и я — поэтесса. Вспомнилась облаченная в бурый балахон ослепительно красивая шлюха с умными горячими глазами. Дыхание перехватило. Да, в мире, где есть такие женщины, ни Джуди Торнтон, ни Элайзе Невинс красотой никого не поразить. Потом, гораздо позже, я узнаю, что таким, как мы, цена здесь — медный тарск, ну, может, чуть больше или чуть меньше.
Я вошла внутрь изгороди и встала на колени. Мне нужна защита, мне нужна еда. Только бы приютили — все, что захотят, сделаю. Шестом с набитыми на нем крючьями кто-то подтянул обратно отодвинутую было часть высокой плотной изгороди. Брешь за моей спиной закрылась. Я осталась в лагере — с этими мужчинами, с этой девушкой.

И вот я здесь уже два дня. Стоя на коленях, остервенело раздуваю угли в жаровне. Искры сыплются дождем, обжигают тело. Я размахиваю над углями обрывком жесткой кожи. Из жаровни торчит какая-то железная рукоятка.
Какой только черной работы не пришлось мне переделать и в лагере, и за оградой!
Удовольствия мне это не доставляло.
И огонь разводить приходилось, и помогать готовить пищу, и еду разносить, и наливать мужчинам пагу — гоняли, как служанку. И уносить остатки трапезы, и кубки чистить, и посуду мыть, и мусор убирать, и зашивать одежду. Однажды, недовольная моей работой, Этта заставила распороть швы и переделать все заново. Как это ни унизительно, но пришлось научиться стирать. Стоя на коленях у ручья, я оттирала на камнях, полоскала одежду. За изгородью собирала ягоды, таскала охапки хвороста. За пределами лагеря меня сопровождал кто-нибудь из мужчин. На Земле я принадлежала к довольно высоким общественным слоям. Сколько себя помню, всегда в нашем доме служили горничная и кухарка. Лет с пятнадцати я уже почти на равных со взрослыми отдавала им распоряжения. Я не из тех, кто привык к черной работе, до сих пор прислуживать мне не приходилось. Это — для других женщин, для низших классов. Но здесь, в лагере, я помогала Этте готовить, мыть, шить, выполняла самую унизительную работу — прислуживала мужчинам во время трапезы. Может быть, для Этты в этом ничего особенного и нет. Не знаю, какого она происхождения. Судя по одежде — низкого. Но Джуди Торнтон это не подходит. Я — девушка утонченная. Я пишу стихи. Иногда, когда никого из мужчин не было поблизости, я отказывалась помогать Этте. Не говоря ни слова, не споря, она, нахмурившись, выполняла работу сама. Но в присутствии мужчин я делала все, что она прикажет. Мужчин я боялась.
Всего, вместе с моим господином, в лагере я насчитала шестнадцать мужчин, хотя днем больше четырех-пяти почти никогда не оставалось.
Эту работу — поддерживать огонь в жаровне, из которой торчала эта непонятная железяка, — поручил мне он сам.
Ослушаться я не решилась.
Я ничуть не удивилась, обнаружив в лагере запасы угля для жаровни и вообще множество всевозможных припасов. Вполне естественно для такого скрытого в чаще убежища, куда время от времени возвращаются воины. В первый же день, слоняясь по лагерю, я набрела на заполненную ящиками пещеру в скале. Часть ящиков закрыты, некоторые — открыты. Чего только не было в них: фляги с вином, бутыли с пивом-пагой, соль, зерно, сушеное мясо и овощи; туники, ткани, попоны; домашняя утварь и орудия; нитки, иголки. Даже духи и украшения — ужасно примитивные. Примерить я не решилась, хоть и очень хотелось. Единственным украшением, которое, как я заметила, носила Этта, было прочно охватывающее шею кольцо. Значит, без разрешения брать побрякушки нельзя. Захотели бы — швырнули мне их и велели бы надеть. Или — подумать страшно! — сами огромными своими ручищами надели бы их на меня. Был здесь и ящик с лекарствами и бинтами, несколько связок мехов, лоскуты кожи, всевозможные кожаные ремни. Нашлась даже пара плеток — непонятно для чего, ведь домашних животных здесь вроде бы нет, а для огромных упряжных волов, что тащили повозку за кортежем, они, пожалуй, коротковаты. Мягкие кожаные плети в длину не превышали ярда, да и шириной, в размахе, были не больше девичьей спины. Еще один ящик был доверху заполнен цепями. Их я особенно не рассматривала. Для чего они предназначены, так и не поняла. В сторонке стояли мешки с углем и валялись какие-то железные орудия.
Я раздувала огонь в жаровне.
Давно перевалило за полдень.
В нескольких ярдах от меня Этта поджаривала насаженный на вертел огромный окорок. В воздухе плавал запах жареного мяса.
Хотелось есть.
И здесь, в лагере, мой хозяин по-прежнему не позволял мне есть самой. Совал кусочки еды мне в рот, или приходилось, стоя на коленях, тянуться за ними, как за милостыней.
Как я его ненавидела!
Поставил меня на колени! Ненавижу! И все же никогда в жизни ни к кому из мужчин меня так не тянуло. Может, даст поесть жареного мяса, хоть кусочек! Слава Богу, в дороге он не надругался надо мной, не воспользовался возможностью утолить похоть. А ведь это было так просто! Я — в его власти, беззащитная нагая пленница. И все же я злилась все сильнее, просто места себе не находила от вожделения. Разве я не принадлежу ему? Разве ему не нравлюсь? Конечно, я не Этта, но все же лучше, чем ничего! Ну почему он не взял меня, не опрокинул в траву — грубо, резко, бесстыдно? Безоговорочно . подчинил себе, а потом, даже не взглянув на меня, изнывающую по его прикосновению, отворачивался и уходил прочь. Однажды ночью, лежа подле него, связанная по рукам и ногам, я, пытаясь выбросить его из головы, просто завыла от вожделения. А он заткнул мне рот, привязал кляп покрепче и оттолкнул меня, чтобы не мешала спать. В ту ночь я едва уснула. Извиваясь, каталась по траве, изнемогая от желания. Через два дня, вечером, на привале, я, не в силах больше терпеть, упала перед ним на колени, целовала его ноги, а потом, подняв на него полные слез глаза, молила: «Возьми меня!» Но он отвернулся. Полночи я проплакала. Тогда я была девственницей, еще не знала, что может сделать со мной мужчина. Да и потом, гораздо позже, слушая рассказы о женщинах (а вскоре я пойму, что и я точно такая же), что бьются в судорогах, кричат, терзаемые неутоленным желанием, вьются в безудержном танце в лучах трех лун, ногтями впиваются в собственное тело, скребут пол своей жалкой конурки, сдирая пальцы в кровь, бросаются на стену, точно звери в клетке, раздирают кандалами кожу, пытаясь дотянуться, коснуться охранника, — даже слушая эти рассказы, я лишь смутно понимала, о чем речь. Как жестоки бывают порой мужчины, не желая удовлетворить женщину! Но я решила не поддаваться.
Один за другим в лагерь вернулись все мужчины. Двое играли, двигая фигурки по разделенной на сотню квадратиков доске. Еще четверо или пятеро сгрудились вокруг доски, наблюдая игру. Остальные — кто где. Кто разговаривал. Кто пил вино. Один каким-то маленьким тонким инструментом чинил ножны меча. Другой неспешно затачивал копье. Мой господин с двумя помощниками разглядывал вычерченную на земле карту. Обсуждали какой-то план, суть которого я, не зная языка, понять не могла. Один из помощников вдруг поднял глаза, посмотрел на меня — и отвернулся, снова углубившись в карту. Мой господин встал, подошел к жаровне. Я стояла на коленях, присев на пятки. Взяв с земли толстую рукавицу, он вытянул торчащий из жаровни металлический прут, внимательно осмотрел. Я отпрянула, почувствовав жар раскаленного добела металла. Воткнув прут поглубже в жаровню, он знаком приказал мне продолжать работу, что я, конечно, и сделала.
А он, продолжая прерванный разговор, вернулся к своим помощникам.
Этта, напевая, поворачивала огромный деревянный вертел. С мяса, шипя, падали в огонь капли жира. Временами она поглядывала на меня. От ее улыбки делалось не по себе. Что-то уж слишком она благодушна, а ведь сегодня я несколько раз отказывалась ей помочь. Последний раз надо было чистить кожу. Конечно же я отказалась. Пусть этим занимаются такие, как Этта. Джуди Торнтон такая работа не подходит. Я не кухарка, не горничная и чистить кожу не собираюсь! Я Джуди Торнтон, а не прислуга! Нет, я из тех, кто держит прислугу, кто приказывает, кто отдает распоряжения и проверяет, как они выполняются. Я слишком хороша, чтобы превращаться в прислугу.
Интересно, а зачем раскаляют эту железяку? Похожа на клеймо. Но в лагере нет животных, клеймить некого. Я думала, может, приведут скот, наверно, купили где-нибудь. Но нет, не привели. Скорее всего, кто-то из мужчин, может, мой господин — ведь это он велел мне поддерживать огонь в жаровне — хочет пометить какую-то вещь, скажем, поставить свое клеймо на доспехи, на щит или ремень. Вроде бы вполне разумно. Рисунок я видела. Небольшой стилизованный цветок, округлый, дюйма полтора в диаметре, есть что-то от розы. Невероятно тонкий и красивый. Замечательный рисунок. Я бы и свою вещь им с удовольствием пометила. Только вот для мужских вещей — доспехов, щита — клеймо в виде прекрасной розы слишком уж изысканно и утонченно. Скорее подошло бы для чего-нибудь женского. Солнце все ниже. Скоро будет готов ужин. Угли в жаровне докрасна раскалились.
Совсем рядом, у самой ограды, — поваленное дерево с белесой корой. Обломанный футах в четырех от земли ствол склонился к земле.
Лагерь. Мужчины. Этта. Сильные, грубые мужчины, играющие в жестокие игры. Вчера вечером мне велели помогать Этте прислуживать мужчинам за ужином, подавать им кусочки мяса зубами. Потом, когда меня подзывали, я наливала им вино и пагу. Наполнив кубок, я должна была поцеловать его и подать мужчине. После ужина Этту обвесили колокольчиками. Я сжалась от ужаса. Ее загорелые щиколотки обвили длинными, больше ярда, ремнями, увешанными колокольчиками. Привязали колокольчики и на запястья. Гирлянду колокольчиков обмотали вокруг шеи. В нескольких ярдах от нее выстроились пятеро соревнующихся. Шестой — судья — сорвал с нее короткий балахон. Мужчины радостно загомонили, возбужденно хлопая себя правой рукой по левому плечу. Этта, увешанная колокольчиками, одарила зрителей гордым высокомерным взглядом. На левом бедре у нее я заметила клеймо — только в темноте не разглядела рисунок. Принесли какие-то темные тряпки. Вокруг заключали пари. Этта победно поглядывала на мужчин. Судья обвязал ее живот ремнем. Теперь над ее левым бедром свешивался колокольчик покрупнее, другого тона. Его звон должен был служить для мужчин ориентиром. А потом на голову ей набросили мешок и завязали под подбородком. Девушка не должна ничего видеть, чтобы не повлиять на исход состязания. А еще, наверно, мужчинам нравится, когда она, ничего не видя, беспомощно барахтается, не зная, в чьи руки угодила. Мужчины Гора, эти звери, находят такие игры забавными. Так же накинули мешки на головы и пятерым соревнующимся, так же завязали под подбородками. Этта замерла, не давая колокольчикам звякнуть. Пятерых под гогот зрителей стали водить по лагерю, вертеть, запутывать. Судья подошел к Этте, подняв кнут. Вне себя от ужаса и возмущения, переполненная жалостью к сестре по несчастью, я забилась в тень. И все же интересно было, кто схватит ее первым. Я-то знала, кому из пяти соревнующихся хотела бы попасться в руки. Вот он — юный гигант с длинными, до плеч, светлыми волосами, с покрытыми веснушками руками. По-моему, самый привлекательный в лагере — после моего господина, конечно. Тот в игре участия не принимал. Он — вожак. Лидер. Такие забавы для низших, так, чтоб развеять бивачную скуку. Но, потягивая пагу, наблюдал он за игрой заинтересованно, с удовольствием. Наверно, тоже поставил на победителя.
В игру «Охота на девушку» играют на Горе по-разному. Иногда — без строгих правил, как здесь, в лагере моего господина, просто для развлечения, а иногда проводят состязания на полном серьезе, строжайшим образом следят за соблюдением всех канонов — на Сардарской ярмарке, например, где состязается молодежь из самых разных городов, вокруг площадки выстраиваются торговцы и глаз не спускают с соревнующихся. Есть разновидность игры, в которой сто юношей и сто девушек из одного города — причем девушек отбирают самых красивых — состязаются с сотней юношей и девушек из другого города. Участникам такого состязания головы не закрывают. Цель игры — отстоять своих женщин и не дать сопернику защитить своих. Пойманной девушке связывают руки и ноги и уносят на Арену Рабынь города-победителя. Если ей не удается освободиться самой, она считается пойманной. Мужчинам из ее города войти на чужую арену и освободить ее не разрешается. Иногда игра ограничивается во времени, иногда — в более жестком варианте — длится, пока одна из команд не переловит всех девушек другой. Если мужчину вытолкнули с площадки, больше вступать в игру он не имеет права. Пойманные женщины из команды, одержавшей верх, по окончании игры освобождаются, пленницы из побежденной команды — нет. Они переходят во владение победителей. В случае, когда победа присуждается команде, поймавшей всех сто женщин соперников, каждому из победителей достается добыча — обычно та девушка, которую он сам принес на Арену Рабынь. Поэтому, особенно в начале игры, юноши стремятся заполучить девушку, которая нравится им больше всего, которую хотелось бы увезти домой, оставить себе навсегда. Интересно, что, если не затрагиваются вопросы чести, с помощью игры «Охота на девушку», бывает, предотвращая войну, разрешают спорные вопросы по установлению границ между городами.
Однако в лагере моего господина играли по простым правилам. Судья поднял кнут, выкрикнул слово, которое, как я узнала потом, означает «ату!». Это сигнал к началу игры. Значит, можно бросаться вдогонку за девушкой. Выкрикнув это слово, судья резко, с размаху стегнул Этту кнутом ниже поясницы, та вскрикнула, рванулась, колокольчики зазвенели, игра началась. Мужчины бросились на звук. Этта остановилась, замерла, пригнувшись со связанными за спиной руками. Часто ли приходится судье прибегать в ходе игры к мягким карательным мерам — зависит от ловкости девушки. Согласно правилам, она должна двинуться хотя бы раз за пять инов (чуть меньше пяти секунд). Если пять инов прошло, а девушка, то ли испугавшись, то ли обсчитавшись, не шевельнулась, судья пускает в ход кнут, обнаруживая тем самым ее местонахождение. До истечения положенного срока оставался всего лишь миг, когда Этта, зазвенев колокольчиками, рванулась в сторону. Послышались сердитые возгласы мужчин — сама того не зная, она проскользнула как раз между двумя соревнующимися. Судья прикрикнул на нарушителей — мужчины не должны обнаруживать себя. Ведь, распознав соперников по голосам, девушка может оказать предпочтение одному из них и повлиять на исход игры. Стоит ли говорить, что от девушки требуется превосходное исполнение роли жертвы. Не дай Бог разочаровать зрителей, попасться слишком быстро — тогда несчастной свяжут руки над головой и высекут. Но в таком наказании конечно же нужда возникает не часто. Искусность в игре — предмет гордости девушки. Каких только уловок не измыслит она, чтобы не оказаться легкой добычей, ускользнуть от преследователей, подольше оттянуть неизбежный желанный миг — но колокольчики звенят, рано или поздно все равно поймают.
Этта играла мастерски. Не уступали ей и мужчины. Да нет, она и вправду добыча, мужчины и вправду охотники, казалось временами.
Всего дважды судья пускал в ход кнут, чтобы подстегнуть прелестную дичь.
И вот наконец она, похоже, не знает, куда кинуться. Мужчины молча сгрудились вокруг.
На голову наброшен мешок, ничего не видно, она бросилась наудачу — и угодила прямо в руки светловолосому гиганту. С торжествующим криком он схватил ее, швырнул в траву, прижал к земле. Все. Не уйдет.
Хлопнув победителя по плечу, судья выкрикнул слово — как я узнала потом, «поймана». Мужчины расступились. А потом — о ужас! — на моих глазах удачливый охотник насиловал лежащую в траве со связанными руками, с мешком на голове, увешанную колокольчиками жертву.
Но вот он встал, сорвал с себя покрывающий голову мешок, отбросил прочь. В его честь поднимали кубки, выкрикивали здравицы, хлопали по спине. А он ухмылялся. Он выиграл! Вернулся на свое место. Зазвенели деньги — те, кто держал пари, расплачивались друг с другом. Этта лежала в траве.
Хрупкая, связанная, с мешком на голове, в колокольчиках. Всеми, кроме меня, забытая. Бедная сестра моя! Душу переполняла жалость. И зависть.
Наконец судья вернулся к ней, подхватив за руки, помог встать. Она поднялась, едва держась на ногах, дрожа, позванивая колокольчиками.
Снова прозвучало «ату!», снова взвилась вверх плетка, мужчины снова бросились в погоню. Разыгрывалось второе место. Резвости у Этты теперь поубавилось, но — может быть, потому, что преследователей осталось всего четверо, — справилась она неплохо. Через две-три минуты ее настигли и снова с изуверским наслаждением надругались над плененной женщиной. Второй победитель овладел ею жестко, властно, не уступая первому. Как же я ее жалела! И как втайне завидовала! Но вот на моих глазах праздновал победу третий, потом четвертый. Ну а когда пятый сдернул с головы мешок, беззлобным шуткам не было конца. Что поделать — проиграл, не заслужил права обладать увешанной колокольчиками красавицей.
Судья снял мешок с Этты. Та, тряхнув головой, откинув назад волосы, жадно глотала вечерний воздух. Лицо ее пылало. Глаза сияли от удовольствия. Ей развязали руки. Как-то непривычно притихшая, она села на траву и принялась отвязывать колокольчики. Взглянула на меня.
Подумать только!
Она улыбалась! Отвязала последний колокольчик, рассмеялась, подбежала, поцеловала меня.
Я на нее и не взглянула.
А она подобрала балахон, что перед началом игры сорвал с нее судья, но надевать не стала. Держа его в руках, подошла к моему господину, припала к его ногам. Помню взгляд, что бросила она на меня. Взгляд женщины, знающей, как она красива, как желанна, взгляд женщины, принадлежащей мужчинам, готовой, если им этого хочется, дарить беспредельное наслаждение.
Я злилась. Я завидовала. А она смотрела на меня, как на наивную девчонку.

Стемнело.
Я сижу у жаровни. Рядом — упавшее дерево с белесой корой. Надломленный почти у самой земли ствол склонился к земле.
Мясо уже поджарилось. Двое мужчин, сняв вертел с огня, опустили его на траву — резать. Скоро ужин. Хорошо.
Я — у жаровни. Угли светятся в темноте.
Подошли двое, встали надо мной. Я вздрогнула, подняла глаза. Схватив за руки, они поволокли меня к упавшему дереву. Швырнули на ствол спиной, головой вниз. Обезумев от ужаса, я ждала. Связали руки, закинули за голову. Вниз головой привязали к дереву. Тело мое вытянули, ноги — по сторонам ствола.
— Что вы делаете?! — отчаянно кричала я, чувствуя, как меня "крепко привязывают к дереву. Извиваясь, я молила: — Перестаньте!
Привязали шею, живот, ноги — колени и щиколотки. Покрепче затянули веревки. Не шевельнуться.
— Прекратите! — умоляла я. — Прошу вас, остановитесь! Отошли. Я лежу, привязанная к дереву, и рыдаю:
— Отпустите, пожалуйста! Что вы со мной делаете? Чего вы от меня хотите? Нет! Нет!
К жаровне подошел мой господин. Обеими руками в кожаных рукавицах вытащил из огня раскаленную добела металлическую рукоятку. Ну и жар! Даже в нескольких футах чувствуется!
— Нет! — что было сил закричала я. — Нет!
Двое крепких мужчин держали мое левое бедро так, что пошевелиться я не могла.
— Нет, прошу вас! — заглядывая в глаза моему господину, рыдала я. — Прошу вас, нет!
Вот так, беспомощная, привязанная вниз головой к поваленному дереву, я обрела клеймо рабыни Гора.
Вся процедура заняла, наверное, всего несколько секунд. Безусловно, не больше. Наверняка. Но той, кого клеймят, уразуметь эту очевидную истину не так-то просто.
Все дело в том, что секунды эти показались мне невыносимо длинными.
В тело вгрызается раскаленный металл — и секунды кажутся часами. Вот он коснулся кожи — крепко, еще крепче, вот приник, словно целуя, а потом завладел мною без остатка.
Я кричала, кричала без конца. Все ушло — осталась только боль, только эта мука, эта пытка, только раскаленное клеймо, шипя, неумолимо вонзается в кожу, только они, мои истязатели — мужчины. Были настолько милостивы, что позволили мне кричать. Такое одолжение на Горе в порядке вещей: девушке разрешается кричать, когда ее клеймят каленым железом. Но как только отняли от ее тела клеймо, как только оно навеки запечатлелось на ее коже, считаться с ее чувствами мужчины Гора больше не расположены. Теперь снисходительности от них не жди. В общем-то это и правильно. Кто она теперь? Меченая. Это происходит быстро — и опомниться не успеешь. Едва коснувшись кожи, металл впился в нее, проникая все глубже, неумолимо прожигая бедро. Сознание затопила боль. Я закричала. Что со мной делают? Как больно! Раскаленный металл шипел, выжигая на теле прелестную, изысканную рану. Запахло паленым мясом. Моим. На моем теле выжигали клеймо! Как крепко держат — не шевельнуться! Я кричала, закинув голову. А металл все шипел, впивался все глубже, прилегал все плотнее. Я, мотая головой из стороны в сторону, кричала без умолку. Клеймо вошло в тело чуть ли не на четверть дюйма. Они не спешили. Неторопливо, размеренно, аккуратно делали свое дело. И вот раскаленный металл отдернули.
Пахло горелым. Мою ногу уже не держали. Меня душили рыдания. Мужчины осмотрели клеймо. Мой господин остался доволен. Видно, заклеймили меня на славу.
Ушли. А я так и лежу, привязанная вниз головой к стволу поваленного дерева с белесой корой.
Я была просто раздавлена. Боль ослабла. Саднило бедро. Но что значит боль в сравнении со страшным смыслом происходящего! На моем теле — клеймо! Вот что потрясло до глубины души. Я содрогнулась. Застонала. Заплакала. Бедро поболит несколько дней, ну так что ж? Ничего особенного. А клеймо — останется. Боль пройдет, клеймо — никогда. Будет со мной до конца дней моих. Отныне в глазах всех я уже не та, что прежде. Клеймо сделало меня иной. Что оно значит? Подумать страшно. Что представляет собой девушка с таким клеймом на теле? Только одно. Я гнала от себя эти мысли. Попробовала пошевелиться. Ничего не получается. Не выбраться из этих пут. Клеймят только животных! Лежу несчастная, беспомощная. Я — Джуди Торнтон. Блестящая студентка престижного женского колледжа. Самая красивая на младшем курсе, а может, и во всем колледже, не считая единственной соперницы, ослепительной старшекурсницы — антрополога Элайзы Невинс. Я — студентка-словесница, я — поэтесса! Как же случилось, что я здесь, в чужом мире, лежу связанная, с клеймом на теле? Видела бы теперь Элайза Невинс блистательную свою соперницу, посмотрела бы, как низко я пала, — вот посмеялась бы! Еще бы! Как остры мы были на язык, как надменно и высокомерно друг на друга поглядывали, как состязались в красоте, как сражались за всеобщее поклонение и популярность! Да она просто умерла бы со смеху! Я бы теперь и в глаза ей взглянуть не посмела. Все изменило клеймо. На ней нет его. На мне — есть. Даже не будь я связана, теперь потупилась бы под ее взглядом, опустила бы голову, преклонила бы перед ней колени. Неужели просто какая-то картинка на бедре так меня изменила? Да, наверно. Меня передернуло. Вспомнились юноши, с которыми я когда-то встречалась, эти полумальчики, полумужчины, многие из богатых, родовитых семей. Их я терпела около себя — кого как эскорт, кого как поклонников — часто лишь как свидетельство своей необычайной популярности, только бы утереть всем девчонкам носы. Вот бы теперь они на меня посмотрели! Упади я, клейменая, к их ногам — кто-то, наверно, в ужасе бросился бы прочь, кто-то, с лицемерным сочувствием отводя глаза, прикрыл бы меня своим пальто, принялся бы сконфуженно мямлить нечто бессвязно-утешительное. Многие ли из них сделали бы то, чего им на самом деле хочется? То, что, без сомнения, сделают со мной мужчины Гора? Многие ли просто глянули бы сверху вниз и увидели бы меня такой, какая я есть — клейменой? Многие ли рассмеялись бы торжествующе, сказали бы: «Я всегда этого хотел, Джуди Торнтон. Теперь я возьму тебя» — и, схватив за руку, швырнули бы на простыню? Нет, пожалуй, немногие. И все же теперь, неся на себе клеймо, я впервые с невероятной остротой осознала, что за сила заключена в них — даже в мальчишке, не в мужчине, даже не в мужчине Гора, и как ничтожна рядом с ними я. Какой ерундой казалось это прежде и как важно стало теперь. Прежде лишь взгляда, жеста, резкого слова хватало, чтобы указать этим мальчишкам на дверь. Теперь все эти дурацкие взгляды, жесты, протесты их только рассмешили бы. Что ж, они посмеялись бы и делали бы со мной что хотели? А может, как мужчины Гора, сначала наказали бы, а уж потом натешились бы всласть. Отныне на мне клеймо. Отныне я совсем иная. Лежу, привязанная вниз головой к стволу упавшего дерева, и плачу. Клеймо на Горе — символ правового статуса. Свою носительницу оно обращает в вещь. Если на тебе клеймо — никаких прав по закону у тебя нет, апеллировать не к кому. И все же не так страшна социальная ущербность, как психологическая, как разрушение личности. Почти мгновенно клеймо полностью преображает сознание женщины. И я решила бороться. Пусть на мне клеймо, как личность я себя сохраню! Сковывают не те путы, которыми намертво прикручено к дереву мое тело, клеймо — вот что сильнее всяких пут. Ни цепи, ни кандалы, ни железная клетка так не закабалят, как выжженный на левом бедре изысканный, женственный рисунок — крошечный прелестный, напоминающий розу цветок.
А вокруг шумел лагерь. У огня сидели мужчины, резали мясо. Разговаривали. Между ними сновала, прислуживая, длинноногая красавица Этта. Надо мной — дивное ночное небо Гора. Сияют звезды. Взошли три луны. Я лежу, привязанная к стволу, ощущая спиной, ногами гладкую ломкую кору. Пахнет жареным мясом, овощами. Гудят насекомые. Хоть чуть-чуть ослабить бы путы на лодыжках и запястьях! Нет, почти не шевельнуться. Я столько плакала, что щеки покрыла короста подсыхающей соли. Так кто же я теперь? Кем может быть в этом мире девушка, что носит такое клеймо?
Мужчины и с ними Этта подошли ко мне.
Мой господин взял в ладони мою голову, повернул к себе. Я смотрела на него с мольбой. В глазах — ни тени жалости. Меня пробрала дрожь.
— Кейджера, — глядя мне в глаза, отчетливо произнес он. — Кейджера. — И отпустил мою голову. Я не отводила от него глаз.
— Кейджера, — прозвучало снова.
Понятно — я должна повторить.
— Кейджера, — сказала я.
Мне уже доводилось слышать здесь это слово. Так обращались ко мне, прикованной цепью, те двое, что первыми пришли к скале. А перед жестокой схваткой, в которой мой господин отвоевал власть надо мной, соперники кричали: «Кейджера канджелн!» — видно, у них это ритуальный возглас.
— Ла кейджера, — указывая на себя, сказала Этта. Она приподняла подол коротенького балахона, показала свое левое бедро с выжженным на нем клеймом. И она клейменая. Да, конечно, я ведь уже видела его — в полутьме, в свете факелов вчера вечером, когда ее раздели и, накрыв мешком голову, обвесили колокольчиками мужчинам на потеху. Видела — но не рассмотрела, не поняла, что это такое. Мне и в голову прийти не могло, что это клеймо. Просто какая-то загадочная картинка. Да вчера вечером я бы и не поверила, что на теле женщины может быть клеймо. А теперь убедилась на своем опыте: здесь, в этом мире, женщин клеймят. Теперь мы с Эттой на равных. Обе — клейменые. Я была выше ее, но вот по мужской прихоти в тело мое вонзился раскаленный металл — и теперь я такая же, как Этта. Кем бы она ни была — я такая же, именно такая, и только. Ее клеймо, однако, немного отличалось от моего. Тоньше, чуть вытянуто, похоже на вычерченный от руки, завитый кольцами цветочный стебелек. В высоту — дюйма полтора, шириной — примерно полдюйма. Позже я узнала — это первая буква горского слова «кейджера». А мое клеймо означало «дина» — название очаровательного небольшого цветка с коротким стеблем, с множеством лепестков. Растут они обычно среди травы на склонах холмов в северной умеренной зоне Гора. Бутон действительно немного напоминает розу, хотя больше почти ничего в них сходного нет. Экзотический, неизвестно откуда занесенный цветок. На севере, где он чаще всего встречается, его называют цветком рабынь. Вот этот-то цветок и выжжен на моем теле. В южном полушарии Гора цветок этот редок и ценится гораздо выше. Еще недавно в низших кругах на юге даже дочерям нередко давали имя Дина. Теперь, с расширением торговых и культурных связей между северными городами Ко-ро-ба, Аром и южным городом Турия, это имя почти вышло из употребления. Несколько лет назад, когда Турия пала, тысячи горожан — в том числе и множество торговцев с семьями — покинули город. Но город выжил, Убарат Фаниаса Турмуса был восстановлен — и многие семьи вернулись. Завязались новые связи, набирала силу торговля. Даже те из туриан, что так и не вернулись в родной город, обосновавшись на новых местах, торговали товарами Турий, кожей, изделиями, что везли через Турию кочевники. Выходцы с юга быстро уразумели, что у северян дину считают цветком рабынь. С тех пор, хоть Дина — красивое имя и название прелестного цветка, на юге, как и на севере, свободных женщин так больше не называют. Те же, кто носили это имя, сменили его на другое, менее унизительное, какое пристало свободной женщине. Дину считают цветком рабынь. Традиция эта уходит корнями в далекое прошлое. В древности Убар Ара — гласит легенда — пленил дочь обращенного в бегство поверженного врага. Он настиг ее среди цветущего луга, мечом сорвал с нее одежду, изнасиловал и заковал в цепи. Приторочил цепь к стремени, взглянул на покрытый цветами луг и сказал, что отныне имя ей — Дина. А может, дело всего лишь в том, что здесь, на севере, цветочек этот, пусть нежный и красивый, встречается на каждом шагу и потому вовсе не ценится. Эти цветы рвут, топчут, уничтожить такую былинку ничего не стоит — только захоти.
Клеймо, что носит на теле Этта, изображает не дину. На ее левом бедре выжжена первая буква горианского слова «кейджера» — тоже, впрочем, изысканный, как цветок, рисунок, невероятно красивый и женственный. А ведь совсем недавно я не могла взять в толк, почему же таким клеймом метят мужские вещи — седло, щит. Скорее оно подходит для женщины, показалось мне тогда. Так вот, им пометили меня. Оба клейма — и мое, и Этты — необычайно женственны, и, хотим мы того или нет, на наших телах навеки запечатлен символ женского начала. Вполне естественно, что работорговцы, воины, купцы — те, кто покупает и продает рабынь, — избрали для клейма этот цветок — цветок рабынь. Но он не единственный. Множество разных рисунков наносят на тело женщин на Горе. Самый обычный из них — знак «кейджера», тот, каким помечена Этта. Бывает, для оживления торговли купцы придумывают новые мотивы — так возникло клеймо «дина». Есть и богатые коллекционеры, собирающие редкие клейма, выбирающие для своих роскошных садов не только самых красивых, но и меченных разными символами девушек, — так на Земле коллекционируют марки или монеты. А девушке, конечно, хочется попасть к сильному хозяину, которому желанна она сама, а не клеймо на ее теле. Обычно мужчина покупает девушку, желая ее, именно ее, эту женщину, тратит на нее, на нее одну, заработанные тяжким трудом деньги. Что принесет она тебе, кроме самой себя? Она рабыня. Ни богатства, ни власти, ни родственных связей. Обнаженной вступает она на рыночный помост, и ее продают. Только ее, одну ее он покупает. Есть, конечно, такие, кто покупает из-за клейма. Им на потребу придумывают и распространяют новые затейливые рисунки. Клеймо в виде цветка рабынь распространилось само по себе. К неудовольствию торговцев, из-за их алчности и недостатка контроля за работой металлических мастерских клеймо «дина» теперь применяется везде и всюду. Оно становится все популярнее, ну и, конечно, все обыденнее. Девушек, носящих такое же, как у меня, клеймо, на Горе пренебрежительно называют «динами». Коллекционеры теперь таких покупают нечасто. Клеймо обесценилось, и пусть кое-кого из торговцев и перекупщиков это и разочаровало, но для носящих его девушек оказалось очень кстати, хотя их мнения, конечно, никто и не спрашивал. Когда девушку выводят на помост и продают с аукциона, ей хочется, чтобы ее купили потому, что она желанна, так желанна, что и золотом поступиться не жалко. И как обидно бывает узнать, что купили тебя только из-за клейма. Здесь, в лагере моего господина, хватало и других клейм. Но я стала «диной». Он сделал это не из экономических соображений. Просто, окинув меня взглядом, сразу понял все: мой характер, мое тело — и решил, что «дина» — как раз в точку. И вот теперь на моем теле расцвел «цветок рабынь».
Ко мне с улыбкой склонилась Этта. Указала на свой ошейник. На металле выгравирована непонятная надпись. С усилием повернула его. Стальное кольцо пригнано плотно, будто по мерке. У меня перехватило дыхание. Запаян намертво! Этта носит стальной ошейник, который ей не снять никогда!
Этта повернулась к господину. «Ла кейджера», — сказала она, смиренно склонив перед ним голову. И так это было сказано — будь я мужчиной, просто обезумела бы. Смеясь, Этта повернулась ко мне, указала на мой рот. Непонятно. Тогда, показав пальцем на свой рот, она снова повернулась к господину и снова, всем своим видом выражая покорность, проговорила: «Ла кейджера». Опять указала на мой рот. Что было делать? Глядя в глаза моего господина, я пробормотала: «Ла кейджера» — и заплакала, закрыла глаза, отвернулась. Привязанная к дереву, склонить перед ним голову я не могла, но инстинктивно откинула ее в сторону, обнажая перед ним горло. Так естественно это вышло, что мне стало не по себе. Его огромная рука легла мне на горло. Одно движение — и сломает мне шею. Так просто. Под его рукой я снова повернула голову, взглянула ему в лицо. В глазах вскипали слезы. «Ла кейджера!» — прошептала я и снова отвернулась. Он убрал руку. Больше никто ничего не сказал. Вернулись к огню, снова принялись за еду.
И опять я одна, так и лежу, привязанная к стволу дерева с белой корой. Так кто же я здесь? Клеймят только животных. А у меня на теле клеймо. Лишь теперь, меченной клеймом, мне впервые дали урок здешнего языка. До сих пор не потрудились даже научить словам «беги» и «принеси». Теперь, наверно, мне нужно стараться вовсю, учиться их языку. Теперь снисходительности от них ждать не приходится. Теперь я клейменая. Учиться надо быстро и усердно. Первое слово, которое я здесь выучила, — «кейджера». Так обращался ко мне мой господин. А я по примеру Этты должна называть себя «Ла кейджера». Значит, я — кайира. Что бы ни значило это слово, ясно одно: оно относится и ко мне, и к Этте. Обращаясь к хозяину, она говорила «Ла кейджера», и говорила так, что сомнений не оставалось — она признает себя «кайирой» по отношению к нему. У нас обеих на теле клеймо. Этта даже носит ошейник. У меня ошейника нет, но — я знала — стоит им захотеть — наденут без колебаний. Итак, я — кайира. Я сама, по примеру Этты, назвала себя так перед моим господином. Признала себя кайирой, что бььэто ни значило. Так что же такое кайира? Тут мог быть лишь один ответ. Но это слово я гнала от себя, изо всех сил противилась, не пуская его в сознание. И все же оно нахлынуло — неумолимо, ошеломляюще, как мучительный крик. Что толку отмахиваться, отвергать очевидное? Глупая маленькая землянка, разве от истины убежишь? Страшное слово неотступно стучало в мозгу, точно взрыв, опаляло сознание, не оставляло надежды. Вот я — нагая, связанная, клейменая, может, скоро и ошейник наденут. «Кейджера», «Ла кейджера» — первые мои слова в этом мире. Знаю: я — кайира. Да есть ли у меня теперь имя? Наверно, нет. Наверно, теперь я — безымянное животное во власти мужчин. Я была слишком хороша, чтобы стать прислугой. А теперь я кайира. Саднило бедро. Я застонала от отчаяния. Заплакала. Кейджера — даже не прислуга. Кейджера — рабыня. Произнеся «Ла кейджера», я сказала моему господину: «Я — рабыня».
Рабыня. У меня вырвался долгий мучительный крик. «Кейджера», «Ла кейджера» — для девушек, привезенных на Гор с Земли, эти слова часто становятся первыми. Здесь, на Горе, в мире могущественных мужчин, земные женщины только и годятся что в рабыни.
Двое мужчин из сидевших у костра поднялись на ноги, услышав мой крик — будто только и ждали этого вопля, словно он был сигналом, что обезумевшая от ужаса пленница постигла до конца, что за судьба ей уготована, — подошли ко мне, кое-как на скорую руку развязали, за руки поволокли к моему господину, со скрещенными ногами сидящему у костра, и поставили перед ним на колени. Дрожа, я уткнулась головой в траву у его ног. Рабыня.
До сих пор, даже в лагере, он не позволял мне брать пищу иначе как из его рук. Стоя на коленях, я должна была тянуться за жалкой этой подачкой, руками к еде не прикасаясь. Но теперь Этта принесла две медные миски с какой-то кашей, поставила одну передо мной и встала рядом на колени. Потом, взяв вторую миску, подала ее моему господину. Кто-то из мужчин, схватив меня за волосы, потянул вверх — чтобы все видела. Господин взял миску из рук Этты и, ни слова не сказав, опять подал ей. Все повернулись ко мне: и он, и мужчины, и Этта. Поняв, что нужно делать, я взяла свою миску и, не вставая с колен, поднесла ее господину. Он взял ее и отдал мне обратно. Теперь можно есть. Дрожа, я стояла на коленях с миской в руках. Смысл понятен. От него, именно от него получаю я пищу. Он кормит. От него зависит, будет ли у меня еда. Опустив голову, я по примеру Этты принялась есть. Ложек нам не дали. Ели руками; как кошки, вылизывали миски языком. Каша оказалась совсем пресной — ни соли, ни сахара. Пища рабов. Случались дни, когда, кроме такой каши, мне не доставалось ничего. Конечно, девушек не всегда кормят таким способом. Обычно они готовят еду, прислуживают за трапезой, а после нее, если позволят, доедают. Часто — в основном из практических соображений — мужчина позволяет девушке есть одновременно с ним, но, конечно, начинает первым, и девушка все так же усердно ему прислуживает. Чем быстрее она поест, тем быстрее возляжет он с ней на меха. Тут многое зависит от мужчины. Воля девушки ничего не значит. В некоторых домах девушка должна перед ужином подать свою тарелку мужчине, а потом получить ее из его рук. Провинишься — могут вообще оставить голодной. Ограничивают в пище не только для того, чтобы не испортить фигуру. Нет, это — лучший способ держать девушку в руках. Кто кормит, тот и повелевает. Кроме того, мужчине это просто доставляет удовольствие. Что еще дает такую власть, чем еще поставишь девушку в такую зависимость? Такая простая штука — а рабыня вся трепещет, не знает, как угодить. Я доела кашу. Невкусно, но я была благодарна и за это месиво. Очень уж хотелось есть. Может, это клеймо так подействовало? Поверх миски я украдкой поглядывала на стоящего передо мной мужчину. Такой сильный, такой величественный. Подобный ритуал, когда рабыня получает пищу .из рук мужчины, в лагере совершается далеко не каждый вечер. Обычно кормят прямо из рук, если есть настроение, или просто бросают объедки. Стоит, однако, добавить, что многие мужчины каждый месяц отмечают примерно таким образом день, когда была куплена девушка. Ведь рабыня — услада для хозяина, она высоко ценится, ею дорожат. Неудивительно, что день, когда она была куплена, отмечают каждый месяц особым ритуалом и забывают о нем редко. Но если уж так случилось, что день этот вдруг забыли отметить, девушка вдвойне старается угодить хозяину, боясь, как бы ее не продали.
Я поставила на землю пустую миску.
Надо мной с плеткой в руках стояла Этта. Я втянула голову в плечи. Нет, не ударила. Я подняла на нее глаза. Понятно. Здесь, в лагере, она первая среди девушек, ей дано право поручать мне работу, а я должна быть послушной. Вдруг накатил страх. До сих пор я поглядывала на нее сверху вниз. Меня пробрала дрожь. Вот она стоит надо мной с плетью. Прежде я слушалась ее, только когда рядом находились мужчины. Предпочитала оставлять всю грязную работу ей. Теперь же придется безоговорочно повиноваться ее приказам, быстро и старательно выполнять все, что бы она ни поручила. Наши глаза встретились. Сомнении нет: меня, утонченную и нежную красавицу землянку, поэтессу, не задумавшись отхлещут плеткой, если я стану работать спустя рукава. Я потупилась. Что ж, придется работать на совесть. С Земли я или не с Земли — здесь, в лагере, я ниже Этты. Она может мне приказывать. У нее — плетка. Мое дело — повиноваться. Она здесь первая.
Этта повела меня к ручью. Вместе вымыли мы медные миски, вытерли насухо. Потом прибрались в лагере.
Мужчины что-то прокричали. Этта поспешила к ним с вином и пагой. Я помогала нести к костру напитки и кубки. Потом она прислуживала им, а я стояла в сторонке. До чего же она красива! Коротенький балахон открывает роскошные ноги, на лицо, на чудесные волосы лег отблеск костра. Подносит мужчинам кубки. Так гармонично, так естественно: она, такая красивая, служит им. Как нелепо выглядели бы мужчины, обслуживающие себя сами, как неуместно было бы ей усесться рядом и тоже приняться за еду и питье. И вот она вьется вокруг мужчин, величественно восседающих у огня, — так велит непреложный закон природы.
— Кейджера! — позвал один из мужчин. Я вздрогнула. Это меня. Подбежала, встала перед ним на колени. Грубо повернув меня, он связал мне руки за спиной. Указал пальцем на мясо, пнул меня к нему. Не удержавшись, я упала на живот, с ужасом глядя на него, повернулась на бок. Он, смеясь, указывал на мясо. Да как же я, связанная, могу ему прислуживать? Но тут меня кивком подозвал к себе мой господин. Кое-как поднялась я на ноги, своими неуклюжими движениями рассмешив мужчин, и поспешила к нему, встала на колени. Отрезав кусок жареного мяса табука, он вложил его мне в зубы. Жестом указал на мужчину с ножом. С зажатым в зубах куском мяса я подошла к сидящему со скрещенными ногами мужчине, встала перед ним на колени. Тот поманил меня к себе, показав, что я должна вложить мясо ему в рот. Залившись краской, я выполнила приказ. Осторожно дотянулась до него, и он зубами взял мясо у меня изо рта. Мужчины от удовольствия захлопали себя по левому плечу. Одному за другим подносила я мясо, зажав его в зубах, не прикасаясь руками. Но не будь я связана, не встань перед ними на колени — брать его у меня они бы не стали. Я, рабыня, для развлечения мужчин прислуживала им по их велению. Слушала их смех, шуточки, что отпускались в мой адрес, и все яснее понимала, кто я такая. Единственный, кому мне не пришлось прислуживать, был мой господин — он только резал мясо и совал мне, но так и не приказал, раболепно преклонив колени, вложить кусочек в рот ему самому. А как раз ему-то мне больше всего хотелось прислуживать, коснуться губами его губ. Но нет. Упасть бы в его объятия — вот так, обнаженной, связанной! Вдруг он нахмурился. Я сжалась от страха. Знаком он велел мне лечь перед ним на живот. Я так и сделала. А он, отрезая понемногу, стал бросать мне мясо. Давясь слезами, лежа на животе со связанными за спиной руками, я подбирала брошенные в траву подачки. Я — рабыня. Мужчины увлеклись разговором. Один из них по знаку моего господина развязал меня, я поползла из освещенного костром круга в темноту, затаилась там рядом с Эттой. А мужчины что-то рассказывали, потом запели. То и дело требовали еще вина и паги, и мы спешили на зов. Теперь и я, как Этта, сновала между ними в свете костра. Наливала пагу в кубок, как положено, целовала его край и подавала мужчине. «Еще паги!» — послышался голос господина. У меня подкосились ноги. Подойдя поближе, я налила в его кубок пагу. Так дрожала, что боялась пролить. Одно неловкое движение — и быть мне битой! Страх пересилил даже желание казаться красивой и грациозной. Так и не совладав с дрожью, плеснула пагу в кубок — сердце замерло, — но не пролила. Он глянул на меня. Вот неуклюжая! Никудышная рабыня. Рядом с ним я чувствовала себя такой маленькой, такой никчемной. Хрупкая слабая девушка перед всемогущим мужчиной. Даже в рабыни не гожусь. Трясущимися руками я протянула ему кубок. Не взял. Я растерялась. Что делать? Ну конечно, совсем голову потеряла: забыла об обязательном подобострастном поцелуе. Торопливо поцеловала чашу и вдруг, вместо того чтобы передать ему, снова поднесла к губам. Держа кубок обеими руками, закрыв глаза, снова припала губами к его краю — любовно, нежно — и долго не отрывала губ. Никогда в жизни ни одного земного мальчишку не одарила я таким самозабвенным, таким страстным поцелуем, как этот обычный на первый взгляд кубок — кубок моего господина. Того, кому я принадлежу. Кого люблю. Губы плотно прижаты к металлу. Я открыла глаза. В них стояли слезы. И вот я протянула кубок моему господину — словно вместе с этим кубком отдавала ему себя, хоть и знала — в этом нет нужды, я и так принадлежу ему. Я — рабыня. Он может взять меня, когда захочет. Но он взял из моих рук чашу, а меня отослал.
В тот вечер мужчины поздно разошлись по своим шатрам. Мы с Эттой унесли остатки пищи, вымыли кубки, убрали объедки вокруг костра. Она принесла мне тонкую попону из грубой ткани вроде репса — укрыться ночью. «Этта!» — позвал кто-то из мужчин. Она ушла. Проскользнула в шатер, на меха. В лунном свете я увидела, как она стянула с себя балахон, и мужчина обнял ее. Стало как-то не по себе. С обрывком попоны на плечах я подошла к высящейся над лагерем отвесной скале, посмотрела вверх. Камень поблескивал под луной. Я поскребла его ногтями. Пошла к колючей изгороди — жалкая, одинокая, закутанная в обрывок грубой попоны. Изгородь высотой футов восемь, шириной — около десяти. Я протянула руку и тут же отдернула. Из пальца сочилась кровь. Пошла обратно, туда, где Этта укутала меня попоной, и улеглась на голой земле. Ведь и меня — пришла пугающая мысль — могут так же, как Этту, позвать в шатер. Основная обязанность рабыни — не готовить, не шить, не стирать, а доставлять мужчинам наслаждение — бесконечное, безграничное, неизъяснимое наслаждение, какое способна подарить лишь прекрасная женщина, быть для них тем, чем им хочется, исполнять все, что бы они ни пожелали, — и еще в тысячу раз больше, пустить в ход все свое очарование, воображение и изобретательность.
От страха тело покрыла испарина. Так вот что значит быть рабыней! Но я же земная женщина, кричала я себе, я не рабыня! Не хочу быть рабыней! Я женщина с Земли! — Кейджера! — вдруг услышала я.
Испуганно вцепившись в покрывающую плечи попону, я встала на колени, поднялась. У шатра стоял мой господин. Сквозь проем я увидела расстеленные меха. Внутри горела лампа.
Повторять дважды ему не пришлось — я боялась побоев.
Я подошла, завернувшись в попону. Он протянул мне чашу. Одной рукой придерживая попону на плечах, другой я взяла ее. Отвратительное пойло, но я выпила. Это было — тогда я еще не знала — вино рабынь. Свободные мужчины стараются не допускать, чтобы рабыни беременели от них. Для получения потомства рабыню обычно спаривают с рабом, надев обоим на головы мешки. Их хозяева наблюдают за спариванием. Девушку редко сводят с рабом из] того же дома: связи между рабами не поощряются. Случается, правда, что в наказание даже рабыню из высшей касты бросают толпе рабов — чтоб позабавились. Вино рабынь в течение нескольких месяцев препятствует зачатию. Действие его можно нейтрализовать. Для этого существует другой напиток — мягкий, сладковатый. Им поят девушку, если ей предстоит спариваться с рабом или, гораздо реже, если ее отпускают на свободу. Кстати сказать, на Горе рабынь не освобождают почти никогда. Слишком желанны они для мужчин, слишком сладостны их объятия, чтобы отпустить их на свободу. Только дурак, говорят здесь, согласится освободить рабыню.
Я допила содержимое чаши. Мой господин взял ее из моих рук и отбросил в сторону. Он не отводил от меня глаз. Я почувствовала на плечах его руки. Распахнув окутавшую мое тело попону, он сбросил ее к моим ногам.
И все смотрел на меня. Между нами — не больше пары дюймов. А потом, взяв за руку, он потянул меня в проем шатра. Шатер невысокий, в полный рост не встать. Полусогнувшись, полуползком пробралась я внутрь. Какое роскошное убранство! С моей жалкой попоной не сравнить. Горит небольшая, изысканно украшенная лампа. Оказывается, внутри шатер полосатый. Снаружи он грязно-бурый — среди зарослей в глаза не бросается, хоть на несколько ярдов подойди. Проскользнув в шатер, мой господин присел возле меня. Отстегнул ремни, снял меч, кинжалы, завернул в мягкую кожу, отложил в сторону. Взглянул на меня. Я потупилась. Какая я маленькая рядом с ним! Поднес поближе лампу, взяв меня за ногу, повернул бедро, чтобы я могла рассмотреть клеймо. Его прикосновение пугало. Какой сильный! Значит, вот оно какое, мое клеймо: изящный, филигранный рисунок глубоко впечатался в кожу, отчетливо вырисовывается каждая деталь. Символ женственности, навеки запечатленный на моем теле. Будто, пометив, меня отнесли к некоему сорту вещей, и теперь, как бы мне ни хотелось, что бы я ни говорила, отрицать свою принадлежность мне уже не дано. На моем теле — прелестнейший знак, крошечная, похожая на розу дина — цветок рабынь. Я взглянула в глаза моему господину. Никогда в жизни не чувствовала я себя такой слабой, такой податливой, такой мягкой, беспомощной и женственной. Глаза заволокло слезами. Я — рабыня. Я в руках зверя. Он отставил лампу. Я потянулась к нему губами. И вот — его руки.
Закрыв глаза, упоенно застонав, я откинулась на меха, почувствовала, как он раздвинул мне ноги.
— Люблю тебя, — беспомощно трепеща в его руках, прошептала я, — хозяин.

Глава 4. ЛА КЕЙДЖЕРА

Я проснулась у него в ногах. Занимался рассвет. Мягко, так, что он и не ощутил прикосновения, положила я ладони на его щиколотки. Нежно, едва касаясь, боясь разбудить и дерзостью своей навлечь на себя гнев, целовала его ноги — от икр до ступней. Губы покалывали жесткие волоски. Переполненная счастьем, я вытянулась подле него. Надо мной — натянутый между деревьями полог шатра. Утренний ветерок чуть колышет полосатые стены. За порогом в сероватых предрассветных сумерках поблескивает омытая росой трава. Перекликаются в вышине птицы. Я лежу, утопая в мехах. Перекатившись на живот, я взглянула на спящего рядом мужчину. Он обладал мною. Этой ночью он овладел мною много раз. На моем левом бедре темнеет буроватая полоса подсохшей крови — моей девственной крови, которой уже больше никогда не пролиться. Будто исполняя некий первобытный обряд, он заставил меня, свою рабыню, попробовать ее на вкус. Обмакнул палец, ткнул мне в рот, размазывая кровь по губам, языку, зубам, заставляя вкусить плоды его победы, еще острее ощутить, каково это — принадлежать мужчине, лишиться девственности. Сжав в ладонях мою голову, глядя мне в глаза, он заставил меня проглотить мою кровь. Никогда не забыть мне ни этого вкуса, ни того, как спокойно смотрел он на меня — как хозяин. А потом, хотя еще не прошла боль после первого натиска, он снова, неистово, как лев, наслаждался мною — покорной беспомощной пленницей. Я — всего лишь рабыня. Какое ему дело до моих чувств? А я, изнемогая от любви, отчаянно сжимала его в объятиях. Как ласкала я его в ту ночь! Как послушно, несмотря на боль, спешила исполнить любую прихоть, зная: не сумею утолить его сладострастие — меня ждет жестокое наказание. И как упивалась своей покорностью, его безграничной властью. Девушке, никогда не принадлежавшей мужчине, не понять, что ты чувствуешь, когда тобой обладают, обладают по-настоящему. Но и те, кому знакома сладость мужских объятий, возможно, могут лишь смутно догадываться, как упоительно быть рабыней. Не испытай я это на себе — ни за что бы не поверила.
Нежно склонившись к спящему чудовищу, я поцеловала его — тихо-тихо, чтобы не проснулся.
И снова откинулась на меха у его ног. Брезжил рассвет. Один раз ночью он рассмеялся — мягко, раскатисто, крепко прижимая меня к себе, глядя мне в глаза, — рассмеялся торжествующим смехом собственника. Я задохнулась от восторга и благодарности.
Хозяин доволен своей девочкой!
Снаружи распевали птицы, бархатистые лучи рассвета прокрадывались в шатер.
Как далек этот мир от Земли с ее загаженной природой, ужасными толпами, с ее ханжеством и лицемерием! Кончиками пальцев я коснулась клейма — и вздрогнула. Нельзя его трогать! Надо, чтобы как следует зажило. Мне хотелось, чтобы клеймо получилось лучше некуда. Разве найдется девушка, которой не хочется иметь самое замечательное клеймо? Даже помаду и тени для век всегда выбираешь получше, а ведь их смыла — и нет. А клеймо — навсегда! Каждой хочется гордиться своим клеймом. Если оно сделано на славу, чувствуешь себя увереннее и спокойнее. Часто клеймо и ошейник — все, что носит на себе девушка. Так что клеймо — немаловажная деталь. К тому же не секрет: на Горе считают, что миниатюрное, прелестное, удачно расположенное клеймо добавляет девушке очарования. Я пыталась заставить себя возненавидеть свое клеймо — и не смогла. Ведь оно такое красивое, да и потом — теперь оно часть меня! Поцеловав кончики пальцев, я коснулась ими лепестков цветка рабынь, что расцвел вчера вечером на моем теле — против моей воли, по велению моего господина. Я лежала, наслаждаясь утренней свежестью. Будь я на Земле, сочла бы себя рабыней. Но здесь, в этом мире, с выжженным на теле клеймом я впервые в жизни ощутила себя поистине свободной. На Земле, скованная по рукам и ногам незримыми цепями, я себе не принадлежала, не смела дать волю чувствам. Условности и приличия воздвигли несокрушимую стену между мною и моей душой. Жила, точно в оковах, несчастная жертва благопристойности. А теперь, пусть в любую минуту меня могут посадить на цепь, душу мою не тяготит ничто. Вот она, настоящая свобода! Вот оно, счастье!
Вдруг я испуганно замерла. На меня упала его рука. Ползком я подвинулась ближе, к его бедру, чтобы голова оказалась под его ладонью. Еще в полудреме он дотянулся до меня, запустил руку в волосы, подтянул повыше, к поясу. Я — рабыня. — Да, хозяин, — прошептала я.

Разбудил меня толчок рукояткой плетки.
— Кейджера, — прошептала Этта, — кейджера.
Раннее утро. Уже рассвело. Хозяин спит. Кроме нас с Эттой, в лагере никого.
Трава еще не обсохла. Я выбралась из шатра.
Сейчас Этта задаст мне работу. Я — рабыня. Мое дело трудиться. Вокруг в шатрах спят, раскинувшись на мехах, мужчины. Они — хозяева. Мы, женщины, рабыни, должны привести в порядок лагерь. Дел тут хватает. Принести воды, натаскать хвороста, разжечь костры, приготовить завтрак. Когда мужчины соблаговолят подняться, у нас все должно быть готово.
За работой я тихонько напевала. Этта, казалось, тоже была в прекрасном настроении. Один раз даже поцеловала меня.
Мужчины встанут поздно, и Этта послала меня к ручью стирать на камнях туники. Какая прозрачная вода! Неожиданно — я даже вздрогнула — у самой руки плеснула какая-то небольшая амфибия. Работа спорилась. Воздух чист и свеж. Вскоре из лагеря донесся аппетитный запах — на огромной сковородке Этта жарила яичницу из яиц вуло. А вот и знакомый аромат — кофе. Здесь его называют черным вином. Растет он на склонах Тентийских гор. Первоначально, я думаю, зерна кофе, как и многое другое, были завезены на Гор с Земли, но не исключено, что и наоборот: родина «черного вина» — Гор и на Землю его завезли отсюда. И все же вряд ли. Ведь на Земле кофе распространен куда шире. На Горе везде, кроме Тентиса — города, что славится стадами тарнов и окружающими деревеньками, — кофе — необычная, редкостная роскошь. Знай я тогда Гор получше, предположила бы, что мои хозяева — воины Тентиса. Но, как узнала я позже, они из другого города — Ара.
Когда, зевая, протирая глаза и потягиваясь, как сонный зверь, из шатра появился первый мужчина, мы были во всеоружии. Обе — я и Этта — встали перед ним на колени, склонили головы до земли. Мы — его девушки.
Этта положила на тарелку яичницу (крошечные яйца хранились до утра в холодном песке), теплый желтоватый хлеб. Я, обхватив чугунок тряпкой, налила в металлическую кружку темный дымящийся напиток — кофе, или, по-местному, черное вино.
Потом, к моей радости, мы и себе приготовили тарелки и кружки, позавтракали, пока мужчины не проснулись. Видимо, пока они не принялись за еду, не взяли первый кусок, не сделали первый глоток, нам не возбраняется поесть самим. Что мы с удовольствием и сделали. За вечерней трапезой, обставляемой торжественнее утренних и дневных, горианские условности соблюдаются обычно более тщательно. Вечером ни я, ни Этта под страхом наказания не решились бы притронуться к пище, пока не приступит к еде хозяин и его люди. Но и конца трапезы обычно дожидаться нам не приходилось, можно было есть одновременно с мужчинами, не переставая, конечно, им прислуживать. Тогда мы заканчивали есть или вместе с ними, или чуть раньше и, вымыв кубки, чаши и миски, готовы были снова прислуживать мужчинам, наливать вино и пату или, если они пожелают, утолить их похоть. Ужин отличается от всех прочих трапез тем, что девушка не может притронуться к еде, не получив разрешения хозяина, хозяйки или даже хозяйского ребенка. «Можешь поесть, рабыня», — говорят ей обычно. Не прозвучат эти слова — девушка может остаться голодной. Ну а уж если хозяин, хозяйка или ребенок забудут дать такое разрешение — значит, просто не повезло.
Мужчины выходили к завтраку. Почтительно поприветствовав, мы прислуживали им.
Вот к костру подошел мой хозяин. Мужчины разразились смехом. Какое нетерпение слышалось в этом хохоте! Я встала перед ним на колени, склонила голову к его сандалиям.
В памяти жила ночь. Он научил меня, что значит кЛеймо!
Как я любила его!
Он жестом велел мне подняться. Я вскочила на ноги. Встала перед ним, выпрямив спину, гордясь наслаждением, что сумела ему доставить. По взглядам мужчин догадалась: теперь я стою совсем не так, как когда пришла в лагерь; девушка, стоящая сейчас перед ними, куда привлекательнее той жалкой пленницы, что совсем недавно вытягивалась в струнку за стеной из колючих веток. Теперь я красивее и желаннее — вот что прочла я во взглядах мужчин. Знаю: я должна была бы противиться этому, бороться изо всех сил. Но нет — подкашиваются ноги. Я чувствовала себя такой живой, такой счастливой!
Мой хозяин, наклонившись, осмотрел цветок рабыни на моем бедре. Я дрожала, не смея коснуться его. Выпрямился. Кажется, остался доволен. Какое облегчение! Так хочется, чтобы хозяин был доволен — не только своей рабыней, но и ее клеймом. Этта тоже осмотрела клеймо, улыбнулась, обняла и поцеловала меня. Понятно: значит, клеймо получилось лучше некуда. Я со слезами на глазах обняла и поцеловала ее в ответ. Она позволила мне прислуживать хозяину, и я с радостью бросилась выполнять его приказания. Точно коршун, глаз с него не спускала, стараясь предвосхитить любое желание.
Один из мужчин, судя по жесту и обращенному ко мне взгляду, спросил его обо мне. Хозяин отвечал, не переставая жевать. Все взгляды обратились на меня. Меня обсуждали. Что говорят, я не понимала и все же потупилась и залилась краской. На Горе рабынь обсуждают прямо и открыто, даже в их присутствии. Меня, мою внешность, фигуру, манеру поведения беззастенчиво обсуждали и оценивали. О сексуальности, умении угодить мужчине, о статях рабынь — но не свободных женщин — на Горе говорят так же свободно, как на Земле обсуждают картину или музыкальное произведение, как англичане девятнадцатого века обсуждали собак и лошадей.
Я поняла одно: во многих отношениях я оставляю желать много лучшего. И сразу почувствовала себя маленькой и незащищенной.
Хозяин протянул металлическую кружку. Я угодливо бросилась наливать ему «черное вино».
Добрый. Позволил мне ему прислуживать. Неужели ничто не может остаться между нами? Возможно ли — во всеуслышание обсуждать мои недостатки, мою беспомощность, то, как безоговорочно сдалась я на милость победителя? Вопросы мои неуместны — прочла я в его глазах. Я — рабыня.
Я — рабыня. Налив ему кофе, не смея поднять глаза, я отступила в сторону.
Тем же утром, попозже, хозяин, к моей радости, швырнул мне какую-то бурую тряпку. Жалкие лохмотья без рукавов, рубище, что носят рабыни. Лоскут, чтоб прикрыть наготу. И как же я была счастлива! Словно из Парижа доставили вечернее платье, жемчуга и шелковые перчатки. Теперь не буду чувствовать себя такой обнаженной под мужскими взглядами! Впервые здесь, на Горе, мне дали хоть какую-то одежду! Благодарности не было конца. Бросившись к его ногам, я покрыла их поцелуями. Сияя от радости, натянула балахон через голову, застегнула два крошечных крючочка. На левом боку довольно узкого балахона — разрез, иначе не надеть. Застегнутый на крючки, он обтягивал фигуру, соблазнительно подчеркивал грудь и бедра — очень привлекательно. Разрез смыкался неплотно, открывая взгляду полоску едва прикрытого грубой тканью прелестного девичьего тела. Ну а если мужчине наскучит смотреть на облаченную в лохмотья красавицу, то одеяние это снимается в мгновение ока. Гордясь новыми роскошными одеждами, я покрутилась перед хозяином. Он показал Этте, куда переставить крючки: платье оказалось великовато. Ведь мне достались обноски Этты, а она крупнее меня. Надо немного ушить, сделать мое одеяние таким же обтягивающим. Как одета рабыня — для горианского хозяина дело далеко не последнее. Сам, лично, следит он за мельчайшими деталями. Еще бы — ведь, как и сама девушка, ее одежда принадлежит ему. Так что интерес к ней-вполне закономерен. И по рабыне, и по ее одежде судят о хозяине: о его взглядах, вкусах, пристрастиях. Свойственное земным мужчинам полное неведение, во что одевается, что покупает жена, для горианца — идет речь о рабыне или о свободной женщине — просто немыслимо. То, как одета девушка — если она вообще во что-нибудь одета, — предмет особых забот хозяина. Тем более что рабыня — не жена. Она гораздо важнее. Это — собственность, драгоценность. И ее оправа: одежда, косметика, духи и украшения — тоже должна быть превосходной. И хозяин входит, так сказать, во все детали. Соберется девушка всего лишь повязать волосы новой лентой — и тут нужно его одобрение. Сочтет, что ей не идет, — не позволит носить. Чтобы жена надела новое платье, а муж не обратил бы на это внимания — для горианца, мужа ли или просто приятеля, невероятно, непостижимо. Короче говоря, для горианских мужчин то, как одеты их девушки, очень много значит. Одежда должна безупречно соответствовать своему назначению. А назначение ее самое разное: унизить девушку, выставить ее напоказ, наказать, держать в страхе и смирении, напоминать, что она — всего лишь наложница, и больше ничто, или подчеркнуть ее красоту — предмет гордости хозяина, услаждать взоры его самого и его приятелей, а может, хозяину не терпится похвастаться собственным богатством, показать всем, какой дорогой рабыней он владеет, как роскошно ее одевает, добавить себе веса в обществе, вызвать всеобщую зависть; бывает, девушку поощряют красивыми вещицами; с помощью одежды можно разбудить в ней чувственность и так далее. Одно другого не исключает. Стоит добавить, что одежда, как и пища, — весьма действенный инструмент, чтобы добиться послушания. Мало кому из девушек, например, понравится, если ее отправят на рынок за покупками нагишом.
Вдруг мой хозяин вынул нож. Я вздрогнула, но убежать не посмела. Зажмурилась. И тут поняла — он отрезает подол. Как коротко! Да я со стыда умру! Платье было рассчитано на рост Этты, на ее длинные ноги. А теперь я в нем шаг сделать боюсь. По знаку хозяина я встала на колени, как учили: присев на пятки, спина прямая, руки на бедрах, голова высоко поднята, подбородок вздернут. И об остальном не забыла: широко раздвинула колени. Приняла позу рабынь Гора, называемую позой наслаждения. Сколько раз на моих глазах принимала эту позу Этта — не задумываясь, машинально. Становясь на колени перед свободными мужчинами, такие девушки не сдвигают ноги. Любая рабыня воспринимает любого свободного мужчину как хозяина, любую свободную женщину — как хозяйку, хотя, конечно, хозяева у нее одни.
Перед хозяином, которому всецело принадлежит мое тело, принимать эту позу мне доставляло удовольствие, а вот перед остальными — поначалу не очень. Но в конце концов я привыкла, поза рабыни стала для меня естественной и приятной. В такой позе девушка гораздо привлекательнее для мужчин. Но дело не только в этом. Ощущение открытости, уязвимости, возникающее у девушки, сидящей в позе наслаждения, чувство, что вся она выставлена напоказ, психологически влияет на нее таким образом, что девушку все больше влечет к мужчинам. А для девушки, которой многие мужчины кажутся привлекательными, привлекательнее становится и хозяин. Принимая эту позу, чувствуешь себя такой покорной, такой уязвимой и беспомощной, такой открытой, что поневоле возбуждаешься, тебя влечет к мужчинам вообще, а значит, и к хозяину. В конце концов, ты — его рабыня, он — твой господин. Не случайно девушку, принимающую позу наслаждения, обуревает взрыв чувств. Оставаться бесстрастной просто невозможно. Эта поза, как спусковой крючок, высвобождает инстинкты, снимает запреты, направляет все эмоции в их естественное русло. Отношения властвования-подчиненности обусловлены генетически, и институт рабства — наиболее совершенное социальное воплощение этого биологического закона. На Горе рабство узаконено, девушки могут быть рабынями только сильных мужчин, способных утвердить свое господство. Вот и я — такая рабыня. Сомнений нет — человек, которому принадлежу я, свое господство утвердить в состоянии. Да он уже сделал это. Я — его рабыня.
Как влекло меня к мужчинам! Как любила — и боялась — я своего хозяина! Хотелось отдаваться ему непрестанно.
Отдав Этте распоряжения касательно меня, он с товарищами ушел из лагеря. Мы остались одни. Этта принесла булавки, маленькие ножницы, иглу и нитки. По-видимому, перешить мое платье — на сегодня первоочередное дело. Оно должно превосходно сидеть, подчеркивать фигуру. А уж потом можно будет заняться менее важными делами. Я вставала на колени, поднималась, поворачивалась по знаку Этты. Чтобы подшить раскромсанный ножом подол, платье пришлось снять. Как ни старалась Этта поменьше подгибать, подол все равно стал еще короче. Я покраснела. Что в таком платье, что голой — разница невелика. Наверно, такая одежда только для того и нужна, чтобы мужчинам было что с тебя сорвать. Я надела его опять. Этта переставила крючки. Застегнула — не вздохнуть. Ловко и проворно — тут подрежет, там заколет, здесь подошьет — подгоняла Этта платье точно по фигуре. И вот — готово. Безупречно облегает тело. Шьет Этта замечательно. Ушивала прямо на мне, подгоняла вплотную, а я лишь пару раз почувствовала прикосновение иголки. Закончила. Отступила в сторонку. Обошла вокруг. Сходила за зеркалом. Из огромного, в полный рост, зеркала на меня смотрела рабыня. Я ошеломленно повернулась к Этте. До сих пор видеть себя в рабском обличье мне не приходилось. Ужасно! Я содрогнулась. Даже не представляла, что могу быть такой. Нет, не может быть! Это не я! Я опять взглянула на свое отражение. До чего же хороша эта прелестная рабыня! Неужели это я? Перевела взгляд на Этту. Она кивнула, улыбнулась. И снова — к зеркалу. Не знала, что я такая красивая! Страшно подумать — как же жить в этом мире с такой красотой? Да меня же в цепи закуют, наденут ошейник! Словно оглушенная, стояла я перед зеркалом.
Вдруг, к моему удивлению, острием ножниц Этта сделала маленький надрез над моей правой грудью — так, чтобы чуть проглядывала полоска кожи, потом — чуть побольше — надрезала ткань на левом бедре — будто случайно надорвано, в двух местах подпорола подшивку — подол стал не совсем ровным. Еще в одном месте небрежно надорвала край платья, оставив бахрому из ниток. Всего несколько штришков — а какую пикантность, к моей досаде и удовольствию, придали они одеянию рабыни! Интересно, а подозревают ли обо всех этих женских уловках мужчины? Вот оно, оружие — красота. Чем же еще вооружаться рабыням? Этта поцеловала меня, а я — ее. Да, женская изобретательность не знает границ. Все эти мелкие, случайные на вид дефекты платья — величайший, тщательно оберегаемый рабынями секрет. Не понимает хозяин, почему от малейшего движения девушки, облаченной в наказание в какое-то жалкое рубище, у него голова идет кругом, — ну и хорошо. Хозяевам — между нами говоря — совсем не обязательно знать все.
Подойдя поближе к зеркалу, я приподняла подол над левым бедром. Дивное клеймо! Краснота и припухлость неподжившей раны еще не сошли, но отпечаток отчетлив и безупречен, прелестный рисунок опознается безошибочно. На моем левом бедре — чудеснейшее клеймо, дина, цветок рабынь. Я надорвала подол, чтобы при ходьбе как бы случайно проглядывало клеймо. Встала перед зеркалом на колени. Без тени стыда раздвинув ноги в стороны, приняла позу рабыни. Положила руки на бедра. Взглянула на свое отражение. Никаких сомнений: передо мной — коленопреклоненная рабыня немыслимой красоты. Клеймо. Лохмотья. Только ошейника не хватает. Но это, скорее всего, поправимо. Им здесь надеть на девушку ошейник ничего не стоит. Приподняв волосы, вздернув подбородок, я представила, как смотрелся бы на мне ошейник. Пожалуй, неплохо. Довольно симпатично. Вон у Этты — просто потрясающий. Хорошо бы, конечно, если бы можно было выбирать, чей ошейник носить. Но нет, тут уж девушке выбирать не приходится. Выбирает мужчина. Он, и только он, надевает на рабыню ошейник. Как все-таки ужасно быть рабыней! Ведь я могу принадлежать любому! Любому, кто сумеет выиграть меня, кто готов заплатить нужную цену. Меня можно украсть или купить, подарить или проиграть. Я — просто собственность, беспомощная прелестная вещица. В чьих руках окажусь — решать не мне. Прав у меня не больше, чем у собаки или свиньи. Глаза наполнились слезами. Да нет, мой хозяин меня ни за что не продаст! Каждой клеточкой своего тела я только и стремлюсь, что угодить ему. Не хочу, чтоб меня продавали! Из зеркала печально смотрела убитая горем прекрасная рабыня. Как жаль такой красоты! Да может ли мужчина оказаться настолько глуп, чтобы продать такую прелесть? Или делить ее с другими? Да нет, конечно, он оставит ее себе, себе одному, никому не даст пальцем коснуться. Я вытерла слезы. Еще раз присмотрелась к своему отражению. Хороша! Откинув назад волосы, подняв подбородок, я повернула голову. Там, в пещере, среди украшений я видела серьги — скрученные из проволоки кольца с золотыми подвесками — очень экзотичные. Представляю, как бы мне пошло, как свешивались бы они мне на щеки — вполне подходящее украшение для рабыни в стане варваров. Уши у меня не проколоты, но захочет хозяин — наверняка тут же сделают. А ведь там и косметика была, и духи. И вот, точно наяву, я уже вижу себя увешанной драгоценностями. На руках и ногах — причудливые браслеты, на шее — цепочки, ожерелья необычайной красоты. Вытянув вперед руки, я представляла, как выглядели бы они, отягощенные сокровищами варваров. А из зеркала глядела рабыня в лохмотьях. Как бы это было? Вот я — умащенная благовониями, разукрашенная, не в рубище — в едва прикрывающем ноги прозрачном облегающем шелковом платье, желтом или алом — глаз не отвести.
Но тут меня позвала Этта.
Видение мгновенно улетучилось, из зеркала на меня смотрела красавица в убогом одеянии рабыни. Никаких украшений, что носят рабыни высших каст, лишь обрывок грубой ткани облегает тело. Она — рабыня из низших.
Я вскочила и поспешила на зов Этты.
Она сидела, скрестив ноги. Я села напротив. «Ла кейджера», — указывая на себя, проговорила Этта. «Ту кайира», — теперь ее палец обращен ко мне. «Ла кейджера», — повторила я, показав на себя, «ту кайира», — показав на нее. Я — рабыня. Ты — рабыня.
Этта улыбнулась. Показала свое клеймо. «Кан-лара» — вот как оно называется. Кан-лара дина — это мое. Я повторяла за ней.
«Шен-ник» — ошейник.
— И у нас так же! — вскричала я. Она не поняла, что меня так взбудоражило. В горианском — это мне еще предстоит узнать — множество заимствований из языков Земли. Насколько богат местный язык, мне судить трудно — я не так уж сильна в филологии. Вполне возможно, что почти все горианские выражения пришли из земных языков. И все же язык этот живой и выразительный. Ведь заимствованные слова, как это обычно случается с лингвистическими заимствованиями, приобретают местную окраску, натурализуются, как бы сливаются с языком, становятся его естественной составной частью. Много ли задумываются англичане о том, что слова «автомобиль», «лассо», «лава» — иностранные?
— Ошейник! — вскричала я. Этта нахмурилась, поправила:
— Шен-ник, — показала плотно сидящее на шее стальное кольцо.
— Шен-ник, — старательно копируя произношение, повторила я. Этта осталась довольна.
Потеребив подол своего балахончика, она сказала: «Та-тира». Я посмотрела на свои лохмотья — безобразно короткие, просто стыд, только рабыне и носить такие. Улыбнулась. Значит, на мне надета та-тира.
— Та-тира, — сказала я.
— Вар шен-ник? — спросила Этта. Я указала на ее горло.
— Вар та-тира? — Я ткнула пальцем в свой балахон. Этта казалась довольной. Теперь она разложила передо мной разные предметы. Первый урок горианского начался.
Вдруг, запинаясь, я выдавила:
— Этта… вар… вар бина?
Этта удивленно взглянула на меня.
Вот что твердили без конца те двое у скалы: «Вар бина? Вар бина, кайира?» Я не понимала, ответить не могла, они меня били. И все равно я не могла ответить. Все равно ничего не понимала. Тогда они решили перерезать мне горло. Тут-то и явился богатырь в алой тунике и, провозгласив: «Кейджера канджелн!», в жестокой схватке отвоевал меня. Потом привел в лагерь, выжег на теле клеймо. Теперь я его рабыня.
— Вар бина, Этта? — спросила я.
Легко вскочив, Этта помчалась к пещере и вскоре вышла из нее, неся в руках несколько ниток незатейливых, ярко раскрашенных грошовых деревянных бус. Показала мне, потом, перебирая крошечные цветные бусинки, с улыбкой сказала: «Да бина». Приподняв всю нитку, пояснила: «Бина». Понятно. Значит, «бина» — это бусы или бусинки. Те, что держала в руках Этта, конечно, яркие и милые, но цена им невелика.
Я пошла к пещере, Этта за мной. Приподняв крышку ящика, я достала из него нитку жемчуга, золотое ожерелье и еще одно, рубиновое, каждый раз спрашивая:
— Бина?
— Бана, — смеясь, отвечала Этта. — Ки бина, бана.
Из другого ящика она вынула дешевые стеклянные бусы и нитку с нанизанными простенькими мелкими деревянными бусинками, указывая на них, сказала: «Бина». Значит, бина — название недорогих бус, просто симпатичных побрякушек. А иногда такие бусы в насмешку называют «кайира бана». Точнее всего слово «бина» можно было бы перевести как «бусы рабынь». Ценности они не имеют, часто такие дешевые украшения позволяется носить рабыням.
Мы вышли из пещеры и вернулись к уроку.
Так я и не поняла, что значила эта сцена у скалы. «Вар бина! Вар бина, кайира!» — требовали от меня. Какие-то грошовые бусы значили для них больше моей жизни. Не я была им нужна — бусы. И как только они поняли, что помочь им я не в силах, тут же решили меня прикончить — толку-то от меня все равно никакого. Вспомнился холодок лезвия у горла. Бр-р-р. Еще чуть-чуть — и… Теперь я принадлежу тому самому воину, моему спасителю. Пока Этта не просветила меня, что бина — дешевые бусы рабынь, я думала, что, возможно, те двое ожидали найти на мне, прикованной к скале, драгоценные, редкие, баснословно дорогие бусы. Может, вот что им было нужно. Значит, либо против их ожиданий меня оставили у скалы без драгоценного украшения, либо кто-то появился там раньше и снял его с меня, пока я, прикованная цепью, лежала без сознания. А меня так и оставили там или потому, что не могли снять цепь, или потому, что просто не захотели. Но как-то с трудом верится, что, если уж на мне должно было быть это ожерелье, его все-таки не оказалось. Маловероятно и то, что кто-то набрел на меня, прикованную к скале в чистом поле, и снял его. Но бусы рабынь гроша ломаного не стоят! Так почему же те двое, кто бы они ни были, так охотились за какой-то ерундой? Что такого важного может быть в нитке дешевых бус? Да и вообще, откуда они могли взяться у меня? А если и были, то куда делись? Кому понадобились? Почему эти люди проделали такой путь, чтобы их добыть? Что в них такого? Что за тайна? Ничего не понимаю.
Этта приподняла с земли тяжелую плетку с длинной — двумя руками можно ухватиться — рукояткой и пятью мягкими широкими плетьми, каждая длиной около ярда.
— Курт, — сказала она. Я отшатнулась, но повторила: — Курт.
Она пошевелила звенья цепи с подвешенными к ней кольцами для щиколоток и запястий и ошейником. Кандалы блестящие, довольно красивые. Для мужчины маловаты. Вот для меня, пожалуй, в самый раз.
— Сирик, — сказала Этта.
— Сирик, — повторила я.

Повинуясь приказу, я сбросила с себя та-тиру. Стою среди мужчин.
Один из них знаком велел мне втянуть живот. Узким черным шнуром плотно обвил мне талию, затянул покрепче. Над левым бедром звякнул колокольчик.. С отчаянием и упреком взглянула я на хозяина. Гирляндой колокольчиков мне обвязали шею. Нестройно бренча, они свесились на грудь. Пугающий, сладострастный звук. А я все смотрела на него, вне себя от горя и ярости. Вот обрывком черной кожи связали за спиной руки — зазвенели колокольчики на запястьях. Как же может он позволить такое? Ведь вчера ночью он лишил меня девственности — неужели для него это ничего не значит? Ничего не значат долгие ночные часы, когда он наслаждался мною? То, что он одержал верх, что я сдалась, сложила оружие? То, как покорна я была, отдав себя в его власть? Я попыталась сделать шаг к нему. Колокольчики зазвенели. На моей руке — мужская ладонь. Не пускает. С мукой в глазах смотрела я на моего господина. А он сидел скрестив ноги в кругу мужчин, потягивал поданную Эттой пагу. Неужели он не любит меня? Так, как люблю его я? Прищурившись, он глянул поверх кубка в мою сторону.
— Не надо! — беспомощно взмолилась я по-английски. — Я люблю тебя!
Пусть языка он не знает, но должен же, должен понять горе и стыд стоящей перед ним беспомощной, связанной, увешанной колокольчиками девушки, должен услышать, как отчаянно рвется она к нему!
— Я люблю тебя! — кричала я.
Но ему, горианину, властелину, не было дела до моего горя, моих чувств, моих желаний — вот что, содрогаясь, прочла я в его глазах. Я — рабыня. Он дал знак. Один из мужчин приготовил огромный лоскут мягкой черной непрозрачной ткани, сложил вчетверо — получился квадрат со стороной около ярда. Хозяин бросил на меня взгляд.
— Я люблю тебя, — проговорила я.
Ткань набросили мне на голову, четырежды обвязали вокруг шеи кожаным шнуром, стянули под подбородком. Ничего не видно.
— Но я люблю тебя! — откинув накрытую мешком голову, снова отчаянно закричала я.
Я стояла перед ним, связанная, жалкая, увешанная колокольчиками, с накрытой мешком головой. И как же я любила его! Но за миг до того, как на голову набросили мешок, за миг до того, как свет померк в моих глазах, я прочла в его взгляде: для него, моего хозяина, я ничто. Ничто. Рабыня.
Я стояла, опустив голову, охваченная страхом и горем, а вокруг хохотали мужчины. Состязаться будут пятеро.
Эти ненавистные колокольчики! Такие крошечные, их так много, и не сорвать никак! Этот нежный, глубокий, сладострастный звон выдаст меня преследователям. Рабские колокольчики. Их звон приведет ко мне мужчин. Я чуть шевельнулась. Дрогнули и колокольчики. Малейшее движение — и они отзываются звоном! Мужчины бросятся на этот сладкий, бесстыдный зов, схватят меня, несчастную. А ведь если отвлечься, звук довольно приятный. Музыка неволи. Перезваниваются, шушукаются, нашептывают: «Кейджера, кайира. Ты ничто. Увешанная колокольчиками кайира. Ничто. Лишь игрушка в руках мужчин. Услаждай их получше, кайира». Пытаясь сбросить проклятые колокольчики, я передернула плечами. Никакого толку. Звенят переливчато, выдают меня врагам. Никуда не деться. Чуть вздохнешь — сразу откликаются. От страха я покрылась испариной. Поймана, опутана, словно в сетях — не вырваться. Шелохнешься — звенят. Хуже всех этот большой, на бедре. Главный ориентир. Хоть бы руки освободить. Нет, связаны крепко. Нет спасения. Я содрогнулась. Снова этот звон. Словно кричат: «Здесь она, здесь, связанная, беспомощная!»
Но вот мужчины уже готовы.
— Пожалуйста, хозяин, — рыдая, взмолилась я, — защити меня! Я люблю тебя! Люблю! Оставь меня себе, хозяин!
Смех, болтовня, заключаются пари.
Моим преследователям теперь, наверно, уже тоже набросили на головы мешки. Только колокольчиков на них нет. И они не связаны.
Щеки под колпаком залили слезы. Темная ткань повлажнела.
Я — Джуди Торнтон, студентка-словесница престижного женского колледжа, поэтесса, тонкая, чувствительная натура!
Но вот прозвучало радостно-возбужденное «Ату!», и в тот же миг на меня обрушился удар хлыста. Я бросилась наутек.
Безымянная рабыня в чужом мире, во власти воинов-дикарей, в первобытном лагере. Объект охоты, прелестная двуногая дичь, всего лишь приз в жестокой игре.
Дичь замерла, задыхаясь, звеня колокольчиками, вертя головой, словно могла видеть. Голова опутана колпаком.
Вдруг рядом послышалось дыхание мужчины. Кто это — судья или один из преследователей?
Прикосновение хлыста.
Я вздрогнула, колокольчики зазвенели. Нет, не ударил, только коснулся. Судья. Дает знать, что это он.
Я судорожно хватала ртом воздух. Колокольчики не замолкали. Вот еще мужчина, приближается. Нет, упал. Еще один — слева.
Я замерла от страха.
Хлыст со свистом рассек воздух, резкий удар обжег тело. К немалому веселью мужчин, судья хлестнул меня пониже поясницы. Бешено звеня колокольчиками, я бросилась вперед. Какой позор, какое унижение! Глаза саднило от слез. Хлыст пускают в ход часто, если девушка пытается жульничать, нарушает правила. Считается, что это самый лучший способ подхлестнуть красавицу — пусть пошевеливается попроворнее. Я стояла на месте дольше пяти инов — вот судья и хлестнул меня для острастки. Второй раз в жизни меня стегали хлыстом. Еще раз испытать такое не хотелось, тем более когда на тебе кроме колокольчиков и колпака — ничего. Мужчины хохотали. Я разозлилась, потом расплакалась. Злись не злись, ты всего лишь рабыня, твои чувства никого не интересуют. Это свободная женщина может позволить себе злиться, может выйти из себя — никто ее не накажет. Для рабыни мужчина. — хозяин. Злится рабыня — пустяки! Кто станет обращать на это внимание? Случается, хозяин нарочно, просто для развлечения злит девушку, но, как ни крути, и она, и хозяин знают: плетка — в его руках, а не в ее. Не то чтобы рабыни никогда не злятся. Злятся, конечно. Только это все равно ничего не значит. Вот я и заплакала. Удар хлыста вовсе не безболезнен, но унижение, которое испытываешь, когда тебя стегают по определенной части тела, куда горше.
Плача и спотыкаясь, бежала я по лагерю. Мужчины не отставали. Падали, натыкаясь на препятствия, вставали и снова бежали следом. Руки освободить я не могла. Раз, пронзительно вскрикнув, упала прямо в мужские объятия. Под хохот зрителей он отбросил меня прочь. Он в игре не участвовал. Другой раз меня поймал судья. Придерживая, чтобы не ударилась, оттолкнул к окружающей лагерь скале — помог сориентироваться. Я снова бросилась бежать. Беспорядочно петляла по лагерю, сбитая с толку, несчастная, безумно боясь — вдруг поймают? Да и хлыста отведать больше не хотелось. И опять кто-то, не участвующий в игре, поймал меня, чтобы не врезалась в колючую стену, не ободралась о шипы. Ну и хохотали же они! Не раз всего в нескольких ярдах я слышала голоса чертыхающихся преследователей. Одному оставалось до меня не больше ярда, но я увернулась и была такова. Другого я ударила, помчалась прочь и, споткнувшись, гремя колокольчиками, покатилась по земле. Услышала, как он прыгнул ко мне, на мгновение почувствовала на правом бедре его руку. Рука другого коснулась левой икры, но я выбралась, сначала перекатившись в сторону, потом ползком, и помчалась что было духу. Однажды вдруг показалось, что кругом, куда ни повернись — скала. Не зная, куда броситься, я вертелась как заведенная. Но все-таки нащупала выход и оказалась где-то в центре лагеря. Чуть не зажали у скалы! Я стала осмотрительнее, начала играть с умом. Еще дважды, когда я, думая, что судьи нет поблизости, замирала, не давая колокольчикам звякнуть, слишком долго задерживалась на одном месте, на мое тело опускался хлыст: первый удар пришелся по левой руке выше локтя, второй, больнее, по правой икре.
И вот я снова бросилась бежать и угодила прямо в руки мужчине. Думала, он освободит меня, отбросит обратно, но он не отпускал.
— О, нет, — зарыдала я. Крепко обхватив, он поднял меня, кричащую и извивающуюся, на плечо и торжественно пронес по кругу. Зрители хохотали. Судья, похлопав его по спине, провозгласил:
— Поймана!
Какой беспомощной чувствуешь себя, болтаясь на плече у мужчины, не доставая ногами до земли, не в силах освободиться! Я — его пленница. Вокруг — радостные возгласы, победителя хлопают по спине. А он, схватив меня за руку у самого плеча и за лодыжку, торжествующе поднял над головой, хвастаясь перед всеми своей добычей. Слышно было, как мужчины довольно хлопают себя по левому плечу. Среди мужских голосов я различила радостный возглас Этты. Разве она не рабыня? Не сестра мне? Разве не понимает моего несчастья? А победителю, кто бы он ни был, не терпелось овладеть мною. Небрежно, точно тряпку, швырнул он меня к своим ногам. И вот по моему телу ползут его руки. Я отвернулась, застонав.
Кончил. Встал. Я, связанная, лежу в грязи. Теперь он снимет колпак, пойдет выпить паги, отпраздновать победу.
А я лежу, втоптанная в грязь, и плачу. Лишь шелохнусь — звон колокольчиков. Рабских колокольчиков.
Вскоре ко мне подошел судья. Поднял меня на ноги. Снова «Ату!», снова удар хлыста. Я снова бросилась бежать.

В тот вечер четырежды становилась я дичью в этой жестокой игре.
Четырежды поймана, брошена навзничь в грязь в лагере варваров, четырежды изнасилована — даже не знаю кем.
Когда все закончилось, Этта развязала меня, сняла с головы мешок. Так хотелось, чтобы обняли, утешили — но нет. Радостно улыбаясь, она поцеловала меня, одну за другой отвязала гирлянды колокольчиков, последним сняла колокольчик с бедра. Поманила за собой — помогать прислуживать мужчинам. Я ошеломленно подняла на нее глаза. Да как я могу прислуживать? Она что, не понимает, как надо мной надругались? Я не горианская девушка. Я — землянка. Четыре раза меня взяли силой, не спросив, сделали утехой для мужчин, неужто это не имеет никакого значения? Этта улыбалась мне. «Нет, — говорили ее глаза, — не имеет. Разве забыла? Ты — рабыня. Чего же еще ты ждала? Разве тебе не понравилось?»
Я угрюмо опустила глаза. Да, я землянка, но я — рабыня.
Конечно, никакого значения это не имеет — дошло до меня позже. Я — ничто. Так — вина подать, одежду зашить. Так вот в чем суть. Вот что значит быть рабыней. Как же хозяин позволил? Я же ЕГО рабыня! Неужели я значу для него так мало? Он лишил меня невинности, наслаждался мною, полностью поработил меня, заставил сдаться на милость победителя. А теперь позволяет своим людям надо мной куражиться. Неужели он меня не любит? Вспомнились его глаза — какими я увидела их за секунду до того, как, готовя на роль жертвы, мне набросили мешок на голову. «Ты ничто, — говорили эти глаза, — ничто. Ничтожная рабыня».
Я наливала вино из бутыли в чашу одному из мужчин.
Взглянула на него и замерла. Туника запачкана землей. Глаза наши встретились. Значит, это один их тех, кто обладал мною. А теперь я ему прислуживаю. Он смотрел на меня. Я протянула ему чашу, но он ее не принял. Глядя ему в глаза, я прижала край чаши к губам и снова протянула ему. Он все смотрел на меня.
По окончании игры мне не позволили надеть та-тиру. Хозяин проронил короткое слово — я должна остаться обнаженной. Таков обычай — после игры девушке не позволяют одеться, выставляют напоказ ее красоту: на радость победителям, на зависть побежденному, для услаждения взоров зрителей, а еще, наверно, чтобы подстегнуть их к участию в будущих играх, пробудить дух соперничества за обладание дивным призом. Он смотрел на меня в упор.
В бессильной злобе, тщетной ничтожной злобе рабыни, я снова прижала чашу к губам, теперь надолго, и снова протянула ему. На этот раз взял.
И тут же, больше не глядя на меня, повернулся к приятелям. Как я его ненавидела! Надругался надо мной, а теперь я, нагая рабыня, прислуживаю ему!
Прислуживала я в этот вечер и другим, вместе с Эттой поджидала зова, держа бутыли с вином наготове. Мы оставались в тени, поодаль от костра, за спинами сидящих мужчин. Стоило одному из них поднять чашу, как я или Этта — кто оказывался ближе — бросались наполнить ее. Обычно, прислуживая мужчинам, мы не уходили от костра, часто даже оставались, стоя на коленях, прямо среди них. Но не сейчас. В этот вечер мужчины были заняты серьезным разговором. Видимо, обсуждали важные дела. А в такие моменты на обнаженные женские тела лучше не отвлекаться. И мы ждали поодаль. Я наблюдала за ними, кипя от злости. На земле у костра мой хозяин камнем начертил карту. Такие мне уже доводилось видеть. Вчера вечером, разговаривая наедине со своими помощниками, он тоже рисовал такую карту. Говорил быстро, решительно, временами тыкал камнем в какие-то точки на карте. Иногда указывал на самую большую из трех лун. Через несколько дней — полнолуние. А я, нагая, вся в поту и в грязи, стояла с бутылью в руках, еще не оправившись от страха перед насильниками. Что же это за лагерь? Не на охоту пришли сюда эти мужчины. И на бандитов они не похожи. Дело не только в том, что по покрою и знакам отличия их туники напоминают военную форму, но и в четко очерченной субординации, в том, как они организованны и дисциплинированны — нет, судя по всему, это не банда. Все статные, сильные, подтянутые, собранные, отлично вымуштрованы, знают свое дело. Никакой небрежности, расхлябанности, лагерь в образцовом порядке — ничего общего с бандитским биваком, как я его себе представляю. Значит, сделала я вывод, я в военном лагере какого-то города или страны. Наводит, однако, на размышления расположение лагеря. Это не сторожевой отряд, не пограничная застава. Расположен он не на возвышенности, не укреплен; для учебного лагеря или зимовки слишком мал. Шестнадцать мужчин, две рабыни. Никаких воинских подразделений. Для ведения военных действий не приспособлен, для отражения штурма или подготовки к атаке — тоже. Так что же это за лагерь?
Один из мужчин поднял чашу. Я поспешила к нему. Наполнила чашу вином. Его туника — я заметила — тоже в грязи. С ненавистью взглянула я на него поверх чаши. Прижалась, как положено рабыне, губами к ее краю и протянула ему. Едва взглянув на меня, он взял ее и отвернулся к вычерченной на земле карте — тут о важных делах толкуют. Интересно, каким по счету он был — первым, вторым, третьим, четвертым? Все они были совсем разными. И все же в объятиях каждого из них я была лишь рабыней — и только. Я все смотрела на мужчину. Он не замечал моего взгляда. Интересно, сколько сотен рабынь он познал?
Внимательно, так внимательно, как только позволял тусклый свет, рассматривала я лохматого светловолосого гиганта — самого привлекательного из здешних мужчин, не считая, конечно, моего хозяина. Это он за день до того, как меня клеймили, первым настиг связанную, увешанную колокольчиками Этту. Тогда на моих глазах ей набросили на голову мешок, сделали ее дичью в той же самой страшной игре, жертвой которой — какое унижение! — стала сегодня я. На его тунике — ни пятнышка. Слава Богу! Участвовал бы он в игре и знай я об этом — постаралась бы попасться ему в руки. Кто знает, может, даже было бы приятно. Что за мысли! Я же землянка! Улыбнувшись про себя, я тряхнула головой. Какая разница! Да, верно, землянка. Но и рабыня! Рабыне не только разрешается отвечать на ласки мужчины, она просто должна это делать! Это ее обязанность, и попробуй она уклониться — заставят насильно. Не будет ничего необычного, если девушку, что осталась бесчувственной в руках мужчины, высекут. Я все рассматривала высокого красавца. Нет у меня ни чести, которую надо было бы защищать, ни гордости — я рабыня. Просто тянет к нему, и все. Да и плеток отведать совсем не хочется. Я неслышно рассмеялась. Впервые в жизни я, рабыня, ощутила свободу — свободу быть женщиной. Оказывается, это приятно.
Снова я бросилась наполнить поднятую чашу и снова отступила в тень. Этта наливает вино светловолосому красавцу. Ну и пусть. Этта мне нравилась, хоть здесь она и первая, выше меня. Работаю я старательно, и она меня не наказывает. Я взглянула на хозяина. Он камнем показывал что-то на карте. Мужчины задавали вопросы. Он отвечал. Слушали внимательно, ловили каждое слово. Фантастическая картина! В свете костра сидят кружком сильные, статные, могучие мужчины. Какая же я маленькая, хрупкая, беспомощная перед ними! И как горжусь своим хозяином! Он — первый, самый сильный, самый лучший. Этта держалась поблизости от белокурого. Я подошла ближе к хозяину. Хотелось налить ему вина, поцеловать его чашу — если, конечно, он позволит. О чем говорили мужчины, что за план обсуждали — я не понимала. Похоже, что-то связанное с военными действиями. И со временем. Не раз поглядывали они на самую большую из сияющих в небе лун. Через несколько дней — полнолуние.
Резким движением хозяин воткнул камень в какую-то точку на карте. Так он и торчал там, массивный, наполовину утопленный в землю. Значит, вот то самое место. Послышались одобрительные возгласы. Рядом — ручей или место слияния двух ручьев и, по-видимому, лес. Мужчины закивали. Хозяин окинул взглядом соратников. Больше вопросов никто не задавал. Похоже, все удовлетворены. Взгляды обращены к нему, глаза сверкают. Как я гордилась своим хозяином! Я принадлежу ему! Сама мысль об этом повергала в тайный трепет.
Но вот мужчины начали подниматься и, переговариваясь между собой, расходиться по шатрам.
Хозяин перевел на меня взгляд. Поднял чашу. Я поспешила к нему, наполнила чашу вином, надолго припала губами к ее краю, потом, смиренно преклонив колени, протянула ее этому умопомрачительному зверю, моему повелителю. В обращенных к нему моих глазах нельзя было не прочесть, каким вожделением охвачено все мое существо. Но он отвернулся, едва скользнув по мне взглядом. «Ты — ничто, рабыня, пустое место», — говорили его глаза. Я уже видела у него такой взгляд — сегодня вечером, только немного раньше.
Жалкая, ничтожная рабыня, валяюсь у него в ногах, сгорая от желания, — неужто только на то и гожусь, чтоб с презрением оттолкнуть меня?
Я стояла на коленях. Гнев, отчаяние, горечь унижения поднимались в душе. Я, землянка, отвергнута! Отвергнута каким-то дикарем! Меня душила злость. Подошла Этта — утешить. Поднявшись на ноги, я с криком «Уйди от меня!» ткнула ей в руки бутыль с вином. Нечего ей меня целовать! Этта мягко что-то сказала.
— Уйди! — закричала я.
Кто-то из мужчин обернулся. Этта, схватив бутыль, испуганно побежала прочь. Сжав кулаки, стояла я у догорающего костра. По щекам бежали слезы.
— Ненавижу вас всех! — прокричала я и, спотыкаясь, бросилась за тоненькой попоной, что накануне вечером дала мне Этта. Схватила ее с земли, завернулась, придерживая на плечах. Захлебываясь рыданиями, отчаянно сжимая попону, я остановилась, опустив голову. Не спросив, меня забрали с Земли, перенесли в чужой мир, выжгли на теле клеймо, превратили в рабыню.
Подняв голову, я обвела безумным взглядом лагерь, скалы, колючую изгородь. Над головой плыли три луны. Кое-кто из мужчин еще смотрел на меня.
— Я лучше вас всех! — кричала я. — Хоть вы надо мной и надругались! Я — землянка! А вы — варвары! Я — цивилизованный человек, а вы — дикари! Это вы должны мне кланяться, а не я вам! Я, а не вы, должна отдавать приказы!
Подбежала, пытаясь утихомирить меня, Этта. Конечно, слов моих никто не понял, но гнев, но эту бешеную ярость было невозможно не распознать. Это был вопль протеста. Это был мятеж. Этта откровенно перепугалась. Знай я Гор получше, я и сама умерла бы от страха. Но слишком смутно представляла я себе тогда мир, в котором нахожусь, толком не понимала, что значит выжженное на бедре клеймо. Воистину — блаженство в неведении. А я не ведала, что творила. Орала на них, плача от злости. И тут в сумерках передо мной возник силуэт хозяина. Трясясь от злости, комкая попону на плечах, я подняла на него глаза. Это он отвоевал меня в жестокой схватке там, у скалы; голую, привел в лагерь; это он выжег на моем теле клеймо; лишил невинности, а потом снова и снова наслаждался мною, а я, смиренная, покорная рабыня, задыхалась от любви в его объятиях.
Ненавижу — крикнула я ему в лицо, отчаянно кутаясь в попону. Как это трудно — стоять обнаженной перед одетым мужчиной и сохранить достоинство, и вести себя как равная ему. Изо всех сил стискивая попону, я все туже натягивала ее на плечи. Она придавала мне смелости. Заставил меня полюбить его! Да, полюбить! И не обращает на меня внимания!
— Ты что, не понимаешь, — кричала я, — я люблю тебя! Люблю! А тебе и дела нет! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!
Заставил полюбить себя, я потом позволил своим людям со мной забавляться! Швырнул меня им как игрушку! «Отдал меня своим дикарям! — рыдала я. — Ненавижу! Ты меня еще не знаешь! Я — Джуди Торнтон! Я землянка! Не дикарка какая-нибудь, не шлюха, чтоб утолять твою похоть! Я утонченное, изысканное существо! Я лучше вас всех! Я лучше вас всех!»
В лунном свете ко мне потянулась его рука.
— Ты не смеешь плохо со мной обращаться! — не унималась я. — У меня есть права! Я свободная женщина!
Он все стоял, протянув ко мне руку с открытой ладонью. На сколько хватит его терпения?
Я отдала ему попону. И вот стою перед ним, хрупкая, нагая. Свет трех лун струится с вышины. Перед хозяином — его рабыня.
Он взял попону, посмотрел на нее. Потом на меня. Я задрожала. Да, девушка должна быть наказана.
Он поднял попону. На мгновение меня охватила радость. Вот сейчас укроет меня, защитит от чужих глаз. Может, понял, может, пожалел о своей жестокости? Может, теперь все будет по-другому? Может, в каменной душе пробудились жалость и сострадание? Может, тронула его моя любовь и теперь, благодарный, исполненный нежности, оценив величайший этот дар, он ответит мне взаимностью, тоже полюбит меня?
Я смотрела на него полными любви глазами. И тогда он набросил попону мне на голову, несколько раз обвязал вокруг шеи, крепко затянул под подбородком и бросил меня мужчинам.

Я лежала, завернувшись в попону, судорожно стиснув ее края. Холодно. Мерзко. Плакать нет больше сил. Мужчины, хозяева, давно спят. Я лежу съежившись, подтянув к животу колени.
Счет времени я давно потеряла. В небесах все еще плывут три луны.
Кое-как придерживая попону, привстала я на колени. В лагере тихо.
Все тело ноет.
Я подтянула попону, обнажив ногу. Осмотрела бедро. Вот оно, клеймо. Тонкий нежный цветок. А не сорвать. Не избавиться. Навеки впечатано в кожу. Выжжено каленым железом под мои истошные крики. Вот он, прелестный символ рабства. Часть моего тела. Спору нет, клеймо сделало меня куда красивее. Украшение рабыни. Но хоть с ним я гораздо красивее, оно неопровержимо свидетельствует: я — рабыня. Убежать бы! Я взглянула в сторону колючей изгороди. Но на мне клеймо. Куда же убежишь в таком мире с клеймом на теле? Разве не скажет оно всем и каждому, кому только заблагорассудится взглянуть, разве не станет непрестанно — каждый миг, каждую секунду, каждый час, днем и ночью — нашептывать: рабыня! Некуда деваться. Всего лишь чей-то нескромный взгляд — и быть мне в цепях и ошейнике. Можно украсть одежду, прикрыться, но клеймо не смоешь. Мужчины, заподозрив обман, могут отдать меня в руки свободных женщин, чтобы те, не оскорбляя моего достоинства, осмотрели мое тело. Как вознегодуют они, обнаружив клеймо на теле девушки, что притворялась им ровней! Сорвут с меня одежду, высекут — плачь не плачь, моли не моли, закуют в кандалы. Некуда бежать, негде спастись. Вот оно, клеймо — впечатанный в тело символ того, что я есть. Да, в ту ночь мне воочию показали, кто я на самом деле. Рабыня.
Земная девушка, рабыня на планете варваров, скорчившись, судорожно натягивает на себя попону.
Я огляделась. Надо мной — скала. Вон притаился дозорный. Не видит меня.
Скала. Колючая изгородь.
Я села, кутаясь в попону. Да, по здешним законам я рабыня. С этим не поспоришь. Хоть на клеймо посмотри. Но вот что не давало покоя: а если не вспоминать о законах и правилах, в сердце своем рабыня я или нет? Вот что не шло из головы. С тех пор как на моем теле появилось клеймо, меня одолевало двоякое чувство. Все пыталась я разобраться в себе, понять, что ощущаю, чего хочу. Временами, казалось, готова была сдаться, смириться с неизбежной, ужасающей, доселе отрицаемой истиной, вернуться к своему естеству, дать волю древним первобытным инстинктам, столь долго подавляемым. Что за неведомые силы дремали в моей душе? Что за гены породили эту смутную тягу к запретному, к тому, для чего во взрастившем меня мире места не осталось? Человеческая природа — как крона растущего дерева, ее можно обкорнать, извратить, изуродовать. Напоенное ядом семя не прорастет. Не зацветет обожженный кислотой цветок. Так какова же истинная природа мужчины и женщины? Как судить о ней? Где найти точку отсчета? Не знаю. Знаю одно: истина там, где не лгут себе, там, где рождается радость.
Может быть, я никогда в жизни не задумалась бы об этом, не случись со мной то, что случилось в тот вечер. Как грязно, как мерзко надо мной надругались! Бросили на потеху целой своре. Один за другим насиловали, били, потом наступал черед следующего. Пустили по кругу, точно бездушную тварь. Как жестоко была я наказана! Сколько ни плакала, сколько ни молила о пощаде, никто не слышал меня, никто не смилостивился над несчастной рабыней. А потом произошло нечто странное, нечто такое, от чего до сих пор не по себе. Вся избитая, корчась, рыдая, лежала я с наброшенной на голову попоной, не в силах вырваться, не в силах противостоять натиску навалившегося на меня дикаря. Тогда-то это и случилось. Внезапно меня охватило неописуемое возбуждение. Вдруг показалось, что все правильно, что так и быть должно: мне вздумалось заноситься перед сильным полом, так чего же я ждала? Как же еще должны были поступить со мной мужчины — такие мужчины? Меня били, а в душе росло странное чувство. «Знай свое место, женщина!» — стучало в мозгу. Едва не задохнувшись от изумления, я вдруг осознала, что всем сердцем принимаю это унижение. Нет, не только потому, что заслужила его, вызвав недовольство мужчин. Все происходящее — казалось мне теперь — исполнено глубочайшей гармонии. Захочет ОН, чтобы надо мной глумились — так и будет. Ему — решать, мне — принимать его волю. Он мужчина, я женщина. Он — высшее существо. Он повелевает, я подчиняюсь. Униженная, втоптанная в грязь, я вдруг словно воспарила, ощутив первобытный, плотский, животный восторг, восторг соития, сказочного, запредельного единения мужчины и женщины, той, что отдается, и того, кто пришел взять ее, того, кто обладает, и той, кем обладают. Забившись в отчаянном упоенном крике, словно подброшенная с земли неведомой силой, я стиснула его в объятиях, слившись с ним воедино. И вот я уже не властна над собственным телом. Точно по собственной воле оно охватило, поглотило его тело. Что за неукротимую бурю разбудил он во мне? Не в силах побороть себя, я намертво вцепилась в насильника. В тот миг вся, без остатка, я принадлежала ему. Мужчины рассмеялись. — Кейджера, — послышался чей-то голос. И меня швырнули следующему.
И вот, завернувшись в попону, я сижу посреди уснувшего лагеря. «Кейджера», — сказал кто-то из мужчин.
Я кипела от злости. Простить себе не могла, что один из них сумел вызвать во мне ответную страсть. Да нет, не было этого! Просто не могло быть! И все-таки было. Я-то знаю, что было. Отдалась. Я, Джуди Торнтон, не устояла перед мужчиной. Эта жалкая рабыня, что плакала и билась в руках насильника, — я. Какой стыд! Неужели это могло случиться? Можно ли взять и отмахнуться от захлестнувших меня чувств? Можно ли отмахнуться от фактов, закрыть глаза на то, что биологические законы восторжествовали, что мужчине удалось утвердить свою власть надо мной, взять верх? Нет, больше я себе такой слабости не позволю. Ни за что больше не сдамся. Подумать только! Вот хохотала бы Элайза Невинс! Джуди Торн-тон, ее неотразимая соперница, — рабыня с клеймом на теле, валяется в грязи, беспомощно бьется в судорогах в руках мужчины, не владея собой, покорно отдает себя в его власть. Я должна бежать! Это будет непросто: на мне клеймо. Вон он, дозорный. Не глядит. Подобравшись ближе к скале, я пригляделась в лунном свете, ногтями поскребла гранит. Нет, выше, чем на ярд, не вскарабкаться. Подошла к колючей изгороди. Она пугала — высокая, непроходимая.
Дозорный не глядел в мою сторону. Да и что ему следить за лагерем? Он всматривается в даль, туда, за лощину, откуда может подкрасться враг.
У меня вырвался испуганный крик. Правой рукой и ногой я угодила в самую гущу колючих ветвей. Отвернулась, зажмурилась. Вот они, шипы, так и впиваются в тело. Поймана. Утопаю в колючих дебрях. Не решаясь шевельнуться, я разразилась криком и рыданиями.
Первым рядом со мной возник мой хозяин. Вид у него был недовольный, и я сразу смолкла.
Подошел еще кто-то, принес факел, зажег, помешав остывающие угли костра. Кое-кто из мужчин проснулся. Но, увидев, что это всего лишь рабыня, они снова разошлись по шатрам. Прибежала Этта, но, стоило хозяину бросить несколько отрывистых слов, ее и след простыл.
— Я застряла, хозяин, — хныкала я. Но все было ясно: я пыталась бежать.
В свете факелов он за волосы вытянул мою голову из зарослей, подальше от шипов. Конечно, зачем я ему слепая? Кое-как, раздирая кожу в кровь, мне удалось вытащить правую руку. А он стоял и смотрел. Я испугалась: вдруг так и бросит меня здесь? Ногу никак не выпутать. Ухватиться не за что.
— Хозяин, пожалуйста, помоги, — взмолилась я. Не могу же я до утра остаться в этой ловушке! Не шевельнуться, не выбраться — больно! — Прошу тебя, хозяин, — умоляла я, — помоги!
Он поднял меня на руки. Израненная шипами нога освободилась. Вдруг стало так хорошо. Я будто ничего не весила. Как чудесно было чувствовать себя в этих сильных руках, легко, как пушинку, подхвативших меня. Не будь на то его соизволения, мне до земли и не достать. Я смело приникла головой к его плечу. Он поставил меня на ноги.
Я стояла не поднимая глаз. Какая же я маленькая рядом с ним! Куда уж яснее: я хотела бежать. Тогда я не знала, какое наказание полагается девушке, которая пыталась бежать и, на свое несчастье, случайно была поймана. Рабыни не убегают почти никогда. Прежде всего из-за ошейника — его не снять, по надписи на нем каждый мгновенно определит, кто ее хозяин, из какого он города. Снять с девушки ошейник не придет в голову никому — или почти никому, — разве что для того, чтобы надеть на нее свой. Ведь она рабыня. Беглянку могут найти по следу — для этого держат специально натасканных слинов, неутомимых охотников. Ускользнув от одного хозяина, девушка вскоре неизбежно попадет к другому. Даже если побег удался — а это случается крайне редко, — девушке он не сулит ничего, кроме нового ошейника и новых цепей. Какой горианин упустит случай надеть ошейник на никому не принадлежащую красавицу? Так куда же ей бежать? Что делать? В общем, рабыни убегают редко. Рабыня есть рабыня. И рабыней останется. К тому же на ней клеймо — так что скрыться практически невозможно. И проколотые уши тоже скажут каждому встречному, кто она такая. Вот странно: среди горианских женщин — и рабынь и свободных — проколы в ушах считаются гораздо более унизительными, чем клеймо. Рожденные на Горе рабыни до смерти этого боятся. Может быть, потому, что, выставленная на всеобщее обозрение, эта маленькая дырочка кажется бесстыдно эротичной. Какому мужчине придет в голову освободить девушку с проколотыми ушами? Потому и умоляют рабыни хозяина не прокалывать им уши. Но обычно хозяева остаются глухи к их мольбам. Надо сказать, что в конце концов рабыня привыкает, ей это даже нравится, она гордится, что стала еще желаннее. К тому же теперь хозяин может повелеть ей носить новые украшения. Не секрет, что свободные женщины часто завидуют своим сестрам-невольницам. Завидуют их красоте, их счастью, их привлекательности для мужчин. Потому свободные женщины часто так жестоки к рабыням. Большинство рабынь страшно боятся стать собственностью свободной женщины. Я иногда думаю: а может, свободные женщины Гора были бы счастливее, позволь им общество чуть больше походить на столь презираемых ими рабынь? Хотя бы уши проколоть? Ну какая разница? Но социальные путы крепки. На Земле свободная женщина и помыслить не может о том, чтобы носить клеймо, хоть это сделало бы ее куда красивее. Так же и на Горе — проколотые уши неприемлемы для свободной женщины. Рабыням, однако, волею хозяев уши прокалывают довольно часто, этот обычай на Горе широко распространен. Рабынь с проколотыми ушами становится на планете все больше, похоже, у хозяев это стало модным. А зародился этот обычаи, как мне рассказывали, в Турий — крупном торговом и промышленном центре южного полушария.
Девушка с проколотыми ушами — наверняка рабыня или бывшая рабыня. Для бывшей рабыни главное — выполненная по всей форме грамота об освобождении. Не раз из-за проколотых ушей свободные женщины вновь оказывались на рыночном помосте, снова попадали в кабалу к мужчине. Обычно таких женщин продают в другой город, приезжим купцам, за жалкие гроши.
У меня уши не проколоты, случайных взглядов бояться нечего. Но клеймо! На Горе, как и на Земле, клеймят только рабынь. На Земле, там, где еще существует рабство, клеймом метят самых строптивых. На Горе же — всех.
Я и не рассчитывала, что удастся скрыться. Клеймо все равно выдало бы меня.
Ни слова не говоря, стояла я перед хозяином. Молчал и он — видимо, обдумывал, как меня наказать.
Тогда я еще не знала, какая кара полагается девушке, пытавшейся бежать. Это и к лучшему. Многое тут зависит от хозяина, но обычно, если девушка попадается впервые, с ней обходятся сравнительно мягко — что с нее взять, дурочка, и все. Как правило, ее всего лишь связывают и секут. Вторая попытка наказывается строже — беглянке перерезают подколенные сухожилия. Бежать второй раз не пробует почти никто. Тогда я и не подозревала, как абсурдна сама мысль о побеге. Даже если беглянке посчастливится добраться до стен родного города, в городские ворота ее все равно не впустят. Она рабыня, и, пусть даже ни в чем не виновата, никаких прав у нее нет.
— Беги, рабыня, или закуем в цепи, — часто говорят таким. И тогда девушка плача бросается прочь.
Кое-кто пытается скрыться в северных лесах. Там, в лесах, бродят банды свободных женщин — жестокие неуловимые Пантеры Гора. Но женщин другого сорта они ненавидят и презирают, особое же отвращение питают к самым красивым, тем, что были в рабстве у мужчин. Стоит такой беглянке ступить под сень лесов в их владениях, ее выслеживают, как самку табука, и хватают. Лес — не для таких, как она. Ее связывают, могут высечь, а потом, погоняя кнутом, ведут к берегам Тассы или на отмели Лориуса и продают мужчинам, обычно обменивая на оружие или сладости.
В свете принесенного одним из мужчин факела с помощью копья и веревочной петли мой хозяин открыл в колючей изгороди проход. Показал мне: путь открыт. Беги.
Я взглянула на него. Ноги подкашивались. Меня била дрожь.
Путь свободен.
В страхе смотрела я в узкий — дюймов восемнадцать — коридор в ощерившейся шипами стене. За ним — тьма.
Беги.
Обнаженная рабыня, трясясь от ужаса, стояла перед хозяином.
Упав перед ним на колени, я прижалась губами к его ногам. «Оставь меня здесь, хозяин! — подняв на него залитые слезами глаза, отчаянно вцепившись в его ноги, молила я. — Оставь меня здесь! Прошу тебя, хозяин! Позволь мне остаться!»
Вся дрожа, я стояла на коленях. Он отвернулся, ловко орудуя копьем и веревкой, закрыл проем в стене, снова встал передо мной. Знаком приказал мне подняться и идти за ним. Я покорно двинулась следом. Пошел за нами и мужчина с факелом.
Мы подошли к одному из воинов. Тот спал, завернувшись в меха, но тут заморгал в свете факела, приподнялся на локте, глядя на нас. Обращаясь к нему, хозяин бросил несколько слов — четыре-пять, не больше. Я вгляделась в лицо мужчины. Да, этот-то мне хорошо знаком. Я всегда от него шарахалась. Самый противный в лагере.
Зачем хозяин привел меня сюда?
Снова он что-то сказал — на этот раз мне, указывая на лежащего воина. Слов я, конечно, не поняла, но смысл был ясен. Я, рабыня, должна доставить удовольствие этому человеку.
Прошлой ночью хозяин лишил меня девственности, наслаждался мною, покорной и смиренной, сокрушил меня, заставил сдаться. Но значит ли это, что я для него — самая желанная? Какая-то особенная? Ничего подобного. Просто он — главный, за ним — право первой ночи. Вот и все. Я всего лишь девка. То, что значило для меня так много, что стало потрясением, для него — ничтожнейший эпизод. Он просто воспользовался правом первой ночи. Не сомневаюсь: девушкам, которыми овладел он по этому праву, счету нет. И наверняка многие из них были куда красивее меня. На меня, как и на прекрасную Этту, имеет право любой. Что особенного в Джуди Торнтон? Она всего лишь рабыня в здешнем лагере. Но до поры я этого не понимала. Какой гнев, какое безудержное отчаяние чувствовала я, превращенная в дичь в этой страшной игре! Каким стыдом отозвалось это в душе! В конце концов, не выдержав позора, я выкрикнула им в лицо слова протеста. Что за глупый мятеж! Что за гордыня обуяла меня! Вообразила себя Бог знает кем. Вздумала отчитывать горианских мужчин. Ну так мне набросили на голову мешок и голой бросили им на забаву. И тогда, растоптанная, жестоко наказанная, я вдруг с трепетом и ужасом ощутила первозданную гармонию слияния женщины и мужчины, осознала величайший непреложный закон природы: я, женщина, — существо низшее, подчиненное; мой властелин — мужчина. Эта истина, пугающая, ошеломляющая, столь долго отрицаемая, опалила сознание огнем свободы, пронеслась в мозгу, точно ураган, сметая на своем пути все препоны, разрывая в клочья жалкие сети ханжества. Нагая, беспомощная, с наброшенным на голову мешком, я воспрянула в руках насильников, раскрепощенная, опьяненная неведомым прежде чувством свободы. Не условной, оговоренной общепринятыми нормами поведения — нет, настоящей, истинной свободы; не мнимой свободы, предписывающей быть тем, чем на самом деле ты не являешься, нет, свободы быть собой — а вот в этом-то по каким-то то ли социальным, то ли историческим причинам мне так долго было отказано. Что там эфемерные политические свободы! Вот она, подлинная свобода: свобода падающего камня, растущего дерева, распускающегося цветка. Вот оно, головокружительное чувство свободы быть собой. И тогда, разразившись криком, я вцепилась в навалившегося на меня насильника. Голову мою обмотали попоной, я не видела его, ничего о нем не знала — только то, что он мужчина. И отдалась ему. И кто-то сказал: «Кейджера». Как же мне стало стыдно! Как муторно было потом на душе! Вот я и решила сбежать.
«Кто я такая? — думала я. — Всего лишь рабыня, чей удел — безоговорочное подчинение. Мужчины повелевают, а я должна делать все, что им заблагорассудится».
И я попробовала убежать. Но тут же увязла в колючей изгороди, застряла, беспомощная, точно в ловушке.
Из этой страшной тюрьмы меня извлек мой хозяин. А потом, открыв проем в стене, предоставил мне выбор: хочешь — беги.
Но я осталась. Раздавленная, охваченная страхом, упала я ему в ноги, моля: оставь меня здесь, хозяин!
И вот я стою бок о бок с ним, рядом — человек с факелом. Передо мной, завернувшись в меха, лежит мужчина, смотрит на нас снизу вверх. Самый мерзкий в лагере.
Хозяин что-то сказал мне. Я поняла смысл. Взглянула на него. Глаза жесткие, непреклонные. Подавив рыдания, я встала на колени перед лежащим. Тот откинул меха.
Позади меня — хозяин. Рядом человек с факелом. Я принялась ласкать, целовать лежащего воина. Ублажала его, как могла — руками, губами. Делала все, что прикажет. Я — рабыня. Наконец он схватил меня, швырнул на меха, навалился сверху. А я смотрела в лицо хозяину. В свете факела его было хорошо видно. Как и ему — меня. А потом я вдруг отвернулась, закрыла глаза, закричала. Не могла больше устоять. И вот, умирая от стыда, прямо на глазах у хозяина я отдалась другому мужчине.
Удовлетворившись, он отбросил меня прочь. Хозяин велел мне встать, повел туда, где валялась моя попона. Склонившись надо мной, связал мне за спиной руки, потом крепко скрутил щиколотки. Я лежала на боку. Он набросил на меня попону и ушел.
Ко мне прокралась Этта. Я взглянула на нее. Нет, я не плакала, в глазах — ни слезинки. Развязать меня она и не пыталась. Хозяин велел оставить на ночь связанной. Значит, так и будет. Я отвернулась. Этта не уходила. Ну и вечер мне выпал! Сначала, увешанная колокольчиками, бегала от дикарей — и дичь, и награда в одном лице; потом меня бросили им на растерзание, чтобы знала свое место. О, ни в их превосходстве, ни в своей подчиненности я больше не сомневалась. Потом хозяин поставил меня перед выбором — бежать или остаться, но я, обнаженная, упала перед ним на колени, молила оставить меня в лагере. Что ж, меня оставят — дал он мне понять, — если я стану покорной, смиренной рабыней. Рабыне дали выбор — и она осталась. По собственной воле осталась униженной, бесправной рабыней.
Так почему же хозяин открыл мне путь сквозь стену? Неужели я действительно ничего для него не значу? Неужели ему все равно — останусь я в лагере или кану во тьму, чтобы умереть от голода, попасться в когти к диким зверям или в руки к другим мужчинам? Да, наверно, все равно. И все же лежа под попоной, связанная, обнаженная, я покраснела. Нет, он сделал это для моей же пользы. Получается, он понимает рабыню лучше ее самой. Конечно, у него таких было множество, может, даже землянки. Вряд ли я единственная попала с Земли в этот мир и угодила здесь в цепи. Наверняка таких немало. Значит, разобраться во мне для него не стоит труда. И путь на волю он открыл ради меня — не ради себя. Он — при его-то опыте — видел меня насквозь, все мои мысли, чувства для него как на ладони, душа моя обнажена перед ним, как и моя плоть. От этих проницательных глаз ничего не скроешь, в женской психологии он — эксперт. Нет для него во мне тайн. Сразу все понял, с ходу раскусил. Просто дрожь пробирает: ведь ему ничего не стоит управлять, манипулировать мною. Мне его не одолеть. Как он разобрался во мне! Думать об этом и страшно, и приятно. Приятно — потому, что в глубине души хочется, чтобы тебя поняли. Страшно — потому, что понимание это дает мужчине власть над тобой. А он — сомнений нет — не из тех, кто упустит возможность этой властью воспользоваться. Пустит ее в ход так же естественно, не задумываясь, так же безжалостно и успешно, как вепрь — клыки, как лев — когти. Он понимает меня. Он владеет мною. Я бессильна. Я — его собственность.
Связанные за спиной руки сжались в кулаки. Открыл мне ход в изгороди! Знал, что не убегу! Я не знала — а он знал. Знает меня лучше меня самой! Не сомневался: дай девушке выбор, и она на коленях будет умолять не отпускать ее, сама за минуту до этого о том не подозревая. А он уже знал. Была в этом даже некая бравада — показать, что она сама знала, что не убежит, что, валяясь у него в ногах, станет упрашивать оставить ее в лагере. «Так что же из этого следует? — спрашивала я себя, в бешенстве извиваясь со связанными руками и ногами. — Вполне понятно что». Только вот земной девушке принять этот вывод не так-то просто. Что такого знал он обо мне, чего я сама о себе не знаю? Что же разглядел в Джуди Торнтон сметливый этот дикарь? Что-то, чего она сама не знала? Что-то, в чем ни за что не призналась бы себе?
— Нет, — зарыдала я. Этта, пытаясь утешить, поглаживала меня по голове.
— Нет! — стонала я. — Нет!
Но выбор был сделан. Проем в колючей стене сомкнулся.
А потом он привел меня к самому мерзкому из всех мужчин в лагере, заставил его ублажать, только теперь не связанной, без скрывающего голову колпака. Теперь я сама должна была действовать, расшевелить его. И, захлебываясь рыданиями, я покорилась. Стоя на коленях, ласкала его — руками, губами, старалась доставить удовольствие свободному мужчине, выполнять то, что прикажет. Только толку от меня было не так уж много. Неловкая, неумелая, испуганная девчонка. Невозделанная. Как говорится, сырье. Но в конце концов он подмял меня, и, по-моему, с удовольствием, довел до чувственных спазмов. Сначала я решила не поддаваться. На меня смотрел хозяин. Нет, я покажу, что я — личность, пусть относится ко мне с уважением. Но и четверти часа не прошло, как меня захлестнуло возбуждение, противиться которому я не могла. Глаза наполнились слезами. На глазах у хозяина я откинула голову, закрыла глаза и, закричав, не в силах с собой совладать, отдалась ему. Восхитительное тело Джуди Торнтон содрогалось в оргазме. А теперь я лежу голая, связанная, кое-как прикрытая попоной.
Рядом, утешая, сидит Этта.
Все. Теперь не убежишь. Проем в колючей изгороди наглухо закрыт. Я связана. Ни рукой, ни ногой не шевельнуть. Я печально улыбнулась.
Никуда рабыне не скрыться.
Только непонятно, зачем он меня связал? Уж конечно, не побега опасался. Отвесная скала, колючая изгородь — не ускользнешь. Так почему же я связана? Может быть, в наказание. Превосходная карательная мера. В этом мире ею часто пользуются. Это и унизительно, и физически мучительно, особенно если хозяину заблагорассудится долго продержать девушку связанной. Одно из самых простых и эффективных наказаний — наряду с ограничениями в пище и плетьми. А уж когда путы сняты, девушка просто с ног собьется, стараясь угодить хозяину — лишь бы снова не навлечь на себя гнев. Вот так и учат рабынь знать свое место, а место им — у ног хозяина.
Так меня наказали? Но хозяин, казалось, вовсе не был раздосадован.
Конечно, я действовала неумело, но, как могла, старалась ублажить, кого он велел.
Вроде бы хозяин не разозлился, не казался раздраженным. Не похоже, что меня наказали. Так почему же я связана?
Старалась изо всех сил, себя не жалея, делала, что могла, — прелестная, несчастная, подневольная.
Что могла, то и делала.
Ну почему он связал меня?
Несколько минут я пыталась устоять перед тем дикарем, и мне это удалось. Лежала застывшая, неподвижная, пыталась не поддаваться чувствам. Не хотела, чтобы хозяин видел, как я бьюсь в корчах.
И все-таки не устояла! До сих пор стыдно!
А почему, собственно говоря, мне стыдно? Если женщина отдается мужчине — что же в этом плохого? Что плохого в том, что сердце бьется, что тело дышит, чувствует? Если мужчина по природе своей завоеватель и победитель, то какова же природа женщины? Может быть, она призвана гармонично дополнять его? Сдаться, покорно склониться перед ним, доставлять ему наслаждение? Меня прошиб пот. Этта улыбнулась. Лишь равный может сопротивляться мужчине. Я же ему не ровня. Я — рабыня! Я принадлежу мужчинам! И могу быть женщиной — до мозга костей, как ни одна свободная женщина. Я могу быть самкой, собственностью мужчины. Я — могу, свободные женщины — нет. Мне дано быть женщиной, им — нет. Став рабыней, я обрела свободу быть женщиной. Я рывком села. Руки связаны за спиной. Освободить их не могла. Этта мягко положила руку мне на плечо. Я смотрела на нее дикими глазами. У меня нет выбора. Я — рабыня. Меня заставили быть женщиной.
У меня вырвался радостный возглас. Этта сделала знак: «Молчи!» Несколько минут я сопротивлялась мужчине! Боролась с собой! Какая же я глупая! Какого наслаждения себя лишила! Оказаться бы сейчас рядом с хозяином! Одно его прикосновение — и я бросилась бы ласкать, целовать его, таяла бы в его руках! Какое безмерное, нескончаемое блаженство испытал бы он, а я, рабыня, закричала бы от наслаждения, ощутив, какое счастье — быть женщиной!
— Развяжи меня, Этта, — взмолилась я, — развяжи меня!
Она не понимала.
Я повернулась к ней спиной, жалобно протянула связанные руки:
— Развяжи меня!
Этта мягко покачала головой. Меня связал хозяин. Я должна оставаться связанной.
В отчаянии я тряхнула головой.
Хотелось ползком ползти к мужчинам, кричать им: «Я поняла!», умолять их, чтобы овладели мною, позволили доставить им наслаждение.
Хотелось утолять их желания, быть им рабыней, чувствовать себя их собственностью. Глаза мои горели сладострастием, я изнемогала от вожделения. В ногах бы валялась у мужчины, лишь бы позволил служить ему.
Я и не представляла, что бывают такие чувства. Я не просто мечтала смиренно принести им в дар свое тело, чтобы схватили, стиснули, покорили. Нет, мною овладела безумная жажда отдаться мужчине и любить, любить, любить его. Хотелось отдать себя до конца, ничего не прося взамен. Нет, мне ничего не надо. Впервые в жизни я, ликуя, ощутила в себе женщину, рабыню. Впервые в жизни хотелось отдавать. Беззаветно отдать все, принести себя в дар, чтоб знали: я принадлежу им, люблю их, все для них сделаю и ничего не попрошу. Хотелось все отдать, стать ничем.
Хотелось быть их рабыней. Самозабвенный экстаз рабыни охватил меня. Пресмыкаться перед ними, чтобы знали: я поняла! Я принадлежу им! Закричать бы, заплакать, пасть перед ними на колени, упоенно целовать, ласкать языком, губами!
— Развяжи меня, Этта, — рыдала я.
Она покачала головой.
Ну конечно, я могла бы и лучше, гораздо лучше ласкать того, кого повелел ласкать хозяин.
Я взглянула на Этту, на спящих мужчин, снова на Этту.
— Научи меня, Этта, — горячо зашептала я, — научи меня завтра, как их ласкать. Научи меня ласкать мужчин.
Слов Этта не поняла, но в моих глазах, в каждом движении сквозило такое вожделение, что не распознать его она не могла. Улыбнулась, кивнула. О, конечно, она видела, что творится со мною. Этта поможет мне, я знаю. Я — рабыня. Она поможет мне стать хорошей рабыней. Скоро я научусь говорить, смогу объяснить ей все, и она научит меня, как доставить мужчине наслаждение. Научит всему, что умеет сама. Я поцеловала ее.
Но эти веревки!
— Развяжи меня, Этта, — снова и снова просила я. А она все улыбалась и качала головой.
Извиваясь, пыталась я выпутаться. Теперь я знаю, почему меня связали. Чтобы не вздумала прокрасться к мужчинам.
Их сон тревожить нельзя.
Не пускают проклятые веревки! Я вскрикнула от злости и отчаяния. Этта знаком велела мне молчать, чтоб не будила мужчин.
Взяв за плечи, она легонько толкнула меня на спину. Тонкая попона сбилась на бедра.
Прежде чем улечься на землю, я взглянула на нее и сказала:
— Ла кейджера.
— Ту кейджера, — кивнув, отвечала Этта. — Ла кейджера, — добавила она, указывая на себя. И потом, улыбнувшись, снова: — Ту кейджера.
Она уложила меня на правый бок, укрыла попоной.
В лунном свете блеснул стальной ошейник. Я завидовала. И я хочу такой. На нем — надпись. Имя хозяина. Я тоже хотела носить ошейник с именем хозяина.
Этта поцеловала меня, поднялась на ноги и ушла.
Я лежала на земле, нагая, связанная, укрытая попоной. Перевернулась на спину. Пошевелилась, пытаясь примоститься поудобнее. Особенно ерзать не стоит — попона упадет. Как я ее потом натяну? Надо мной — ночное небо. Звезды. Три луны. Вон там — скала. Наверху — дозорный. Стараясь не сбросить попону, я перекатилась на правый бок. Вот она, рядом, колючая изгородь. Чуть подвинувшись, я увидела завернувшихся в меха спящих мужчин, поодаль — шатры.
Снова глянула в небо. Как странно — три луны! Плывут в вышине, сверкающие, прекрасные.
Джуди Торнтон — или та, что была ею прежде, в том далеком, таком ненастоящем мире, — запрокинув голову, смотрела на три луны.
Прелестная рабыня, облаченная в та-тиру, — та, что глянула на меня сегодня из зеркала, разве это Джуди Торнтон? Да ничего подобного.
Та девушка упивалась своей неволей.
И я заснула под открытым небом в лагере дикарей. Звезды дрожали над головой. В темных небесах мерцали три луны. Заснула, едва прикрытая попоной, голая, связанная по рукам и ногам рабыня с клеймом на теле.
И вовсе не чувствовала себя несчастной.
И засыпая, прошептала: «Ла кейджера». Я — рабыня.

Глава 5. НАБЕГ

— Твой долг? — спросил хозяин.
— Абсолютное повиновение, — ответила я по-гориански.
Он поднес к моим губам плетку. Я поцеловала ее и повторила:
— Абсолютное повиновение.
Этта, стоя позади, заколола на моих волосах первое из пяти покрывал — из белоснежного шелка, легкое, мерцающее, почти прозрачное. Потом одно за другим надела покрывало свободной женщины, покрывало гордости, домашнее и уличное. Каждое следующее — плотнее предыдущего, не такое прозрачное. Уличное, которое носят на людях, оказалось самым громоздким, довольно тяжелым и совершенно непрозрачным. Сквозь него не разглядеть даже очертаний носа и щек. Домашнее покрывало надевают, когда в доме присутствуют посторонние, когда принимают гостей. Горианские женщины носят покрывала в самых разных сочетаниях — в зависимости от собственного вкуса и общественного положения. У простолюдинок нередко на все случаи жизни всего одно покрывало. Но и женщины высших каст не всегда облачаются во множество покрывал. Часто надевают легкое — или нижнее, сверху покрывая его домашним или уличным. Богатые, родовитые дамы могут, разрядившись в пух и прах, надеть сразу покрывал девять-десять. В некоторых городах свободные мужчины и женщины соблюдают церемонию ухаживания, при которой нареченная сначала облачена в восемь покрывал, которые по ходу ритуала одно за другим снимаются. Последнее покрывало и платье мужчина, конечно, снимает с суженой наедине, а потом, взявшись за руки, молодые пьют вино, после чего наступает заключительная часть церемонии. Подобные обычаи, однако, разнятся от города к городу. Есть города, где последнее покрывало — но не платье, конечно — снимают с девушки еще на людях, чтобы приятели счастливца могли оценить красоту его избранницы, порадоваться за собрата, поздравить его. Кстати сказать, ношение покрывал для свободных женщин вовсе не обязательно. Тут все зависит от скромности и от сложившихся устоев. Девушки из простонародья до обручения часто вообще не носят покрывал. Да и зрелые свободные женщины, бывает, пренебрегают этим обычаем. В городах Гора законом это не запрещено, хотя кое-где считается вызывающим и предосудительным. Рабыни могут носить или не носить покрывало — здесь все зависит от хозяина. Чаще всего скрывать свое тело под покрывалом им не позволяют. Вообще-то, как правило, им не только отказывают в праве носить покрывало, их облачают в короткий умопомрачительный наряд, не разрешая даже завязать волосы. На улицах города такие девушки с распущенными волосами, излучающие здоровье и радость, девушки, чьи восхитительные тела едва прикрыты коротенькими платьицами, — отрада для мужского глаза. Правда ли, например, что рабыни Ара красивее, скажем, невольниц Ко-ро-ба или Тарны? Мужчины — вот животные! — с жаром обсуждают такие вопросы. В некоторых городах и племенах, кстати сказать, — хотя встречается такое и нечасто — покрывала, даже в среде свободных женщин, для практических целей почти не используются. На Горе множество городов, и каждый — особый. У каждого города своя история, свой уклад, свои традиции. Но в целом обычаи Гора предписывают свободным женщинам носить покрывала. Вот на мне уже четыре или пять покрывал, Этта прилаживает домашнее. Хоть сама она и носит только ужасающе короткую та-тиру, покрывала прикалывает удивительно ловко. Это теперь она полуголая соблазнительная невольница, а когда-то была свободной женщиной. Нарядила она меня на славу.
Но вот надето и уличное покрывало. Я стою, разряженная, как богатая родовитая уроженка Гора, собравшаяся на представление певцов в Эн'Кара.
— Как красиво, — ахнула, отступив на шаг, Этта. Хозяин оценивающе разглядывал меня.
Я стояла прямо. Несколько дней назад здесь, в лагере, меня уже облачали во всю эту роскошь, тогда я внимательно рассмотрела себя в зеркале. Так что я представляла себе, как выгляжу.
Дивное белоснежное платье ниспадает чудесными складками, от роскоши и великолепия рябит в глазах. Под покрывалами глаза кажутся еще темнее. На руках — тонкие перчатки. На ногах — алые туфельки.
Да, убрана я богато. И все же такая слабая! Любой мужчина без труда закинет на плечо и унесет.
Хозяин все рассматривал меня. Положил руку мне на плечо.
— Как ты смеешь прикасаться к свободной женщине, — отчеканила я, а потом почтительно добавила: — хозяин?
Отступив на шаг, он задумчиво смотрел на меня.
— Какая дерзость, — словно бы про себя проговорил он, — вырядить так простую рабыню.
— Да, хозяин, — подала я голос.
— Я тебя когда-нибудь сек? — спросил он.
Я сглотнула.
— Нет, хозяин.
— Надо бы как-нибудь.
— Да, хозяин.
— Но если одеть ее в та-тиру, нам не пройти, — заметил один из мужчин.
— Конечно нет, — подтвердил хозяин, не отводя глаз от своей собственности. Я целиком в его власти. Невероятное ощущение! И все же все правильно — казалось мне, — так и должно быть, я на своем месте. Он мой хозяин. Он владеет мною. Может делать со мной все, что хочет. Продать, купить, да хоть убить — стоит только захотеть. Я — его собственность, его девушка.
— Красивая, — протянула Этта.
— Придется ей побыть красивой, — обронил хозяин.
— Они стоят пасангах в двух, не больше, — напомнил кто-то из мужчин.
Принесли черную накидку, набросили на меня.
— Пойдем, рабыня, — это мне.
— Да, хозяин.
И, увешанный оружием, он зашагал из лагеря. Я — за ним, след в след, как положено рабыне. Этта осталась позади. За нами, выстроившись гуськом, шли мужчины.

— Молчать, — предупредил хозяин.
Я не говорила ни слова. Вместе с подошедшими сзади воинами мы осматривали лагерь. Повозок стало больше. Когда несколько дней назад я впервые увидела этот кортеж, повозка была всего одна — с припасами.
Самая большая из трех лун находилась в фазе полнолуния.
Лагерь расположился в лесной прогалине. По краю его бежал ручей, ярдах в двухстах от лагеря в него впадал другой. Лагерь охраняли дозорные.
— Все спокойно! — крикнул один другому. Тот ответил товарищу той же фразой.
К тому времени я уже кое-как понимала по-гориански. Этта занималась со мной не жалея сил, так что теперь я без задержки выполняю то, что приказано, знаю названия множества предметов, осваиваю грамматику, даже сама умею составить простую фразу. Теперь мои хозяева могут отдавать мне приказы на своем языке, а я, очаровательная землянка-рабыня, более или менее прилично могу им на их же языке ответить. Вдруг я поймала себя на том, что, сама того не замечая, воспринимаю горианский как язык господ. Красивый, мелодичный, выразительный язык. А в устах мужчин звучит энергично, властно, непререкаемо. И если девушке отдан приказ на этом языке, она подчиняется.
Между деревьями маячили мужские фигуры: стража дозором обходила лагерь. Раскинуто несколько шатров. В центре — огромный полосатый шатер, держащийся на десяти столбах. Вот из-под его полога появилась девушка в белом, с обнаженными руками. Пошла к ручью, набрала воды в выдолбленный из тыквы кувшин, снова исчезла в шатре. На шее — золотой обод, еще один — на левом запястье. Прошла мимо одного из мужчин — тот проводил ее цепким взглядом. В шатре горел огонь, из отверстия в крыше валили клубы дыма. Временами по матерчатым стенам скользили тени — видимо, там, внутри, находилось еще несколько девушек. Рядом с главным располагался еще один шатер, почти такой же большой, коричневый, с остроконечным шпилем и флажком. Наверно, его занимал предводитель отряда. Тогда, несколько дней назад, наблюдая из зарослей за кортежем, я насчитала в нем человек семьдесят — восемьдесят. Теперь некоторые из них сидели у костров. Другие, наверно, спят в шатрах.
А вот и два паланкина — тем вечером каждый из них тащило по десятку носильщиков. Теперь они перевернуты — видимо, чтобы не промочило росой или дождем. Под одним сложены ящики и сундуки — может, те самые, что на нем несли. Рядом с повозкой, что была запряжена косматыми, напоминающими волов животными, появилось еще четыре. В каждую из них тоже, похоже, впрягают пару таких животных — здесь их называют босками. Сейчас босков выпрягли. Несколько животных — голов, наверно, десять, а то и больше, — неуклюже ковыляя, паслись среди деревьев на другом краю лагеря.

Наверное рискуя быть наказанной, Этта подслушивала разговоры мужчин и, поскольку я начинала уже понимать по-гориански, кое-что пересказывала мне.
Кортеж был действительно свадебный. Леди Сабина из небольшого торгового города-государства Крепость Сафроникус направлялась с приданым в Ти, в Салерианскую Конфедерацию Четырех Городов. Ти, данник Воска, располагается на Олни, к северу от Тарны. Тарна, которую иногда называют Серебряным городом, знаменита своими серебряными копями. Правит там Лара из рода Татрикс. Как ни странно, из сотен самых знаменитых горианских городов Тарна выделяется особенно приниженным положением женщин в обществе. У мужчин Тарны есть отличительный знак: на ремне они носят два желтых шнурка, вполне подходящие, чтобы связать женщине руки и ноги. Видимо, когда-то женщины играли в Тарне главенствующую роль, но мужчины взбунтовались и свергли их владычество. Даже теперь, много лет спустя, лишь очень немногим жительницам Тарны позволяется не носить ошейников.
Я все рассматривала стоящие в лагере повозки. Первая, что ехала тогда за кортежем, теперь почти опустела. Видно, съестные припасы израсходованы в пути, а столбы и тенты пошли на постройку лагеря. Однако четыре других повозки, похоже, просто ломятся от всяческого продовольствия.
Отец леди Сабины, рассказала мне Этта, Клеоменес, высокомерный, могущественный торговец из недавно разбогатевших выскочек Крепости Сафроникус, просватал ее за Тандара из Ти, младшего из пяти сыновей Эбуллиуса Гайиуса Кассиуса, Правителя города Ти. Между ними был заключен контракт о помолвке, скрепленный печатями обоих городов. Помолвленные — леди Сабина из Крепости Сафроникус и Тандар из Ти, Салерианская Конфедерация Четырех Городов, по словам Этты, друг друга в глаза не видели, дело решалось их досточтимыми отцами, что на Горе не такая уж редкость. Инициатором помолвки был Клеоменес, заинтересованный в расширении торговых и политических связей с Салерианской Конфедерацией. Да и растущей Салерианской Конфедерации такие связи совсем не помешают. Ведь в результате Крепость Сафроникус может вступить в Конфедерацию, приобретающую все большее влияние в северных территориях. То есть вполне вероятно, что в конце концов этот брак окажется выгодным и политически целесообразным и для Крепости Сафроникус, и для Салерианской Конфедерации. Так что тут выигрывают обе стороны. Контракт о помолвке должным образом обсудили, уладили все тонкости с Премудрыми обоих городов, знатоками законов, справились о предзнаменованиях у знахарей из секты Посвященных, и вот когда, судя по печени принесенного в жертву священного верра, благоприятный момент настал, сговоренная невеста с эскортом пустилась в путь. Пеший переход по суше от Крепости Сафроникус до Ти занял бы всего несколько дней, но ритуальное шествие должно было пройти через четыре селения-данника Крепости Сафроникус. Для горианс-кого города собирать с окрестных поселков дань — продовольствие, сельскохозяйственную продукцию — дело вполне обычное. Окрестные селения могут и не быть данниками, но, как правило, все равно находятся под протекторатом города, куда жители селения сбывают свои товары. Если селение торгует с городом, то, по местному обычаю, город служит ему защитой. Так что такое сотрудничество на руку и горожанам и селянам. Город получает продукцию селян, селение находится под защитой солдат города. Господство Крепости Сафроникус над окрестными селениями вплоть до взимания дани — явление для Гора не исключительное, но и не повсеместное. Вольных селений на Горе больше. Здешние крестьяне — люди сильные, упрямые и свободолюбивые, независимость селения — предмет особой гордости его жителей. К тому же большинство селян искусны в стрельбе из лука, так что за свою свободу постоять умеют. Кто в состоянии натянуть лук — говорят крестьяне, — тот рабом быть не может. Что и говорить: женщине это не по силам. Пожалуй, умей они управляться с ним — такая поговорка не появилась бы. Уж такова мужская природа. Горианам нравится порабощать женщин. И вот что интересно: женщины, похоже, тоже особого недовольства не испытывают — разве что на словах. В селах-данниках Крепости Сафроникус изготовление луков запрещено. Свадебный кортеж посетил четыре селения, и в каждом гостей встречали пышным празднеством, каждое снарядило целую повозку со всевозможными припасами и подарками — вместе с остальным приданым их вручат Эбуллиусу Гайиусу Кассиусу, отцу Тандара из Ти. Увидев в лагере четыре груженых повозки, я и без Этты догадалась, что кортеж заходил в четыре села. Умопомрачительно ценных подношений здесь не было, эти дары — скорее символ покорности. Ну и конечно, посетив селения, можно оповестить всех и каждого о готовящейся свадьбе, за пирушкой исподволь выяснить, что за настроения господствуют в подконтрольных владениях. Довольны ли жители? Не назревают ли беспорядки? Не пора ли сместить сельского голову? А может, бросить его в темницу? Взять в заложницы дочь? Подробные сведения о жизни угнетенных — сильное оружие в руках угнетателя.
Из полосатого шатра в центре лагеря выскользнула еще одна девушка, одетая в точности как первая — платье без рукавов, на шее и левом запястье — золотые ободки, и направилась к повозкам с припасами. От шатра шла размеренным шагом, но, чуть отойдя — так, что из открытого проема ее уже не разглядеть, — тряхнула головой, откинула волосы и, крадучись, как зверюшка, подошла к повозке. Я задохнулась. Так ходят только рабыни! Значит, девушки вокруг той укутанной покрывалами женщины, что сидела в паланкине, — рабыни. Ободки на шеях — ошейники, браслеты — не более чем свадебные украшения рабынь. Но, судя по изысканным одеждам, очевидно, это рабыни высшей касты. Служанки леди Сабины, ее собственность. Интересно, как давно их тел не касалась рука мужчины?
— Все спокойно! — крикнул дозорный.
— Все спокойно! — эхом отозвался другой.
Я взглянула в небо. Полнолуние.
Завтра кортеж снова двинется в путь к городу Ти, и дня через два у городских стен его ждет торжественная встреча. Так, по крайней мере, было задумано.
На мою руку легла ладонь хозяина, не грубо, но твердо. Я в его власти.
Моя роль в происходящих событиях пока была мне неясна. Что мы тут высматриваем? Почему таимся поблизости от этого лагеря?
Сегодня полнолуние. Как только будут завершены все приготовления, через один лунный месяц в Ти назначена церемония бракосочетания Тандара из Ти, сына Эбуллиуса Гайиуса Кассиуса, правителя города Ти, и леди Сабины, дочери Клеоменеса, богатого торговца из Крепости Сафроникус. Надеюсь, они будут счастливы. Пусть я всего лишь рабыня, но, по-моему, ничуть не менее свободна, чем леди Сабина, чью красоту обменивают на выгоду и политическую власть. Пусть мое тело едва прикрыто та-тирой — одеянием рабынь, но она, разодетая в роскошное платье, увешанная драгоценностями, по-моему, тоже, на свой лад, рабыня — бесправная, как и я. Но я ее не жалела. Этта рассказывала, что она вздорная и надменная, несдержанна на язык и жестока со своими рабынями-служанками. Дочери торговцев часто бывают заносчивы, ведь нажившие богатство и власть торговцы и сами тщеславны и высокомерны, только и мечтают правдами и неправдами пробиться в высшие касты. Их нежно лелеемые дочери не ведают забот, кичатся друг перед другом роскошными одеяниями, куда как искушенны в вопросах кастовых привилегий — праздные избалованные девицы. И все же я не желала леди Сабине несчастливого брака. Надеюсь, ей будет хорошо с Тандаром из Ти. Хоть ее и просватали не спросив, но, как рассказала Этта, Сабина радовалась этому браку и с нетерпением ждала свадьбы, так что особенно жалеть бедняжку не стоило. Став женой Воина, она войдет в одну из высших каст, которых на Горе всего пять: Посвященные, Премудрые, Целители, Строители и Воины. Во многих городах в высший совет города допускаются только представители этих каст. В большинстве гориан-ских городов власть принадлежит Правителю и высшему совету. Есть города, в которых правит убар — по существу, военный диктатор, часто тиран, слово которого — закон. Власть его практически неограниченна, если только он умеет держать в руках тех, на чьи клинки опирается его трон. Первый долг Воинов, присягнувших на верность убару, — силой оружия защищать его власть. Как правило, горианские Воины верны своему долгу. Присяга для них — не пустой звук. Тому, кто, на их взгляд, недостоин престола, присягать не станут. От клятвы верности отступятся, если сочтут, что убар обесчестил себя. Нередко низложенный правитель гибнет от рук своих же разгневанных соратников. Только убар, говорят на Горе, может взойти на престол убара. И только настоящему убару может быть принесена клятва верности. Я надеюсь, что леди Сабина будет счастлива. Говорят, ей не терпится войти в высшую касту, стать одной из первых дам набирающей все большую силу в северных территориях Салерианской Конфедерации. О Тандаре из Ти я не особенно задумывалась — наверно, потому, что он мужчина. Может быть, его не очень-то радует предстоящий брак с девушкой не из высших каст, но политическое и экономическое значение этого брака он наверняка признает и готов послужить родному городу. А вот его отец скорее всего доволен сделкой. Ведь Тандар — младший, не первого или второго сына женит он на дочери торговца. И потом, этот брак — всего лишь политическая уловка. Кто знает, какие честолюбивые замыслы вынашивают правители города Ти и Салерианской Конфедерации? К тому же не удастся у Тандара брак — не беда, утешится с рабынями — те в драку за него кинутся, на коленях будут ползать перед хозяином.
Рабыня в белом платье, с золотыми ободками на шее и запястьях подошла к повозке, развязала мешок, ища плод лармы. Не видит, как за ней в ночном полумраке вышла из шатра укутанная покрывалами леди Сабина, а за ней — еще две девушки, одна с плеткой. Та, у повозки, наклонившись вперед, запустила в мешок руку. Рядом с ней появился солдат. Не заметить его присутствия она не могла, но даже головы не повернула. Он обхватил ее обеими руками. Спокойно, без тени удивления она повернулась. Подняла голову, поднесла к губам плод лармы, надкусила. Стояла, глядя мужчине в глаза, и жевала. Он склонился к ней. Блеснул золотой обруч на ее шее. И тут она вдруг обняла его. Держа рабыню в объятиях, мужчина осыпал ее поцелуями. В полутьме я разглядела над его спиной ее руку с надкусанным плодом лармы.
— Ах ты бесстыжая! — вскричала леди Сабина. За ее спиной по-прежнему маячили две девушки — может, это они и шепнули ей про подругу. Любовники отпрянули друг от друга, девушка с возгласом отчаяния бросилась к ногам хозяйки; мужчина испуганно попятился.
— Бесстыжая шлюха! — кричала леди Сабина.
— Пощади, госпожа! — припав к ногам хозяйки, заскулила рабыня.
— В чем дело? — спросил мужчина, выскочивший из темного шатра, который я приняла за штаб лагеря. На плече у воина висел меч. Одет он был только в тунику и тяжелые, вроде сапог, солдатские сандалии.
— Вот, полюбуйся, — указывая на коленопреклоненную девушку, визжала леди Сабина, — на эту похотливую паршивку!
Воин — как я поняла, главный в лагере — был совсем не в восторге от того, что его работу или, может быть, отдых прервали, но изо всех сил старался держаться почтительно.
— Я шла за ней, — рассказывала леди Сабина, — и вдруг вижу, стоит тут с солдатом, целуется, милуется!
— Пожалей, госпожа! — рыдала девушка.
— Разве, Лена, — сурово вопрошала леди Сабина, — не учила я тебя хорошим манерам? Разве не наставляла, как себя вести? Я тебе доверяла! Как же ты могла обмануть меня?
— Прости, госпожа! — повторяла несчастная.
— Ты не какая-нибудь шлюха, что пагу подает, — не унималась леди Сабина. — Ты — служанка свободной женщины.
— Да, госпожа, — кивнула девушка.
— Разве не подаю я тебе пример элегантности, достойного поведения, самоуважения?
— Да, госпожа.
— Тебе было двенадцать, когда мой отец выкупил тебя с плантаций Ара и подарил мне.
— Да, госпожа.
— С тобой хорошо обращались. На кухню не послали. Надсмотрщикам не отдали. Взяли в дом. Позволяли спать в моей комнате, у меня в ногах. Воспитывали, не жалея сил, готовили в служанки для благородной дамы.
— Да, госпожа.
— Разве для шлюхи-рабыни это не честь?
— Да, госпожа.
— И вот чем ты мне отплатила, — мрачно заключила леди Сабина.
Девушку била дрожь. Она не смела отвечать, не смела поднять голову.
— Черной неблагодарностью!
— О, нет! — вскричала рабыня. — Лена благодарна! Лена так благодарна госпоже!
— Разве не была я добра к тебе? — допытывалась леди Сабина.
— О, да, госпожа!
— А ты, как грошовая шлюха, с солдатней тискаешься!
— Прости рабыню, госпожа! — униженно молила девушка.
— Часто я тебя секу? — спросила леди Сабина.
— Нет! — закричала Лена. — Нет!
— Считаешь меня слабой?
— Нет, госпожа, ты добрая, но не слабая!
— Проси, — повелела леди Сабина.
— Прошу, высеки меня, — проговорила рабыня.
Главный воин, .тот, что с мечом на плече на крики выскочил из шатра, повернулся к солдату, с которым застали девушку.
— Раздень ее и свяжи, — кивком указав на перепуганную рабыню, приказал он.
Обозленный солдат сорвал с несчастной одежду, обрывком шнура привязал ей, коленопреклоненной, руки к спице колеса.
— Такая дрянь, как ты, — объявила леди Сабина, — только на то и годится, чтобы в таверне пагу разносить.
Не в силах снести такое унижение, девушка заливалась слезами.
Вокруг собрались несколько мужчин — поглазеть. Главный просто места себе не находил от злости.
— С тобой я потом поговорю, — буркнул он солдату, отпуская его. Тот повернулся и ушел.
Леди Сабина протянула руку к пришедшим с ней рабыням. В обтянутую перчаткой ладонь легла плеть.
— Разве не подавала я тебе всегда пример достойного поведения, гордости, самоуважения? — подойдя к дрожащей связанной рабыне, еще раз спросила леди Сабина.
— Да, госпожа, — в который раз повторила девушка.
— Потаскуха, похотливая потаскуха! — хлеща ее плетью, кричала леди Сабина.
Бедняжка зашлась в крике. Злоба, с которой леди Сабина избивала связанную рабыню в ошейнике, просто пугала. Удары так и сыпались на несчастную невольницу. Хозяйка сил не жалела, от души наказывала провинившуюся служанку — впредь будет знать, как распутничать. Но вот, утомившись, леди Сабина отбросила плеть, повернулась и, все еще кипя гневом, направилась к шатру. За ней поспешили две девушки. Одна по пути подобрала плеть. Провинившаяся, дрожа, встала на колени у колеса повозки. Под ее темными волосами блеснул золотой ошейник.
Леди Сабина в сопровождении облаченных в белое рабынь скрылась в шатре. Вернулся к себе в шатер и взбешенный предводитель. Собравшиеся поглазеть на экзекуцию мужчины разошлись кто куда — кто вернулся к делам, кто ушел отдыхать.
А девушку так и бросили привязанной к колесу.
Мой хозяин взглянул на сияющие в небе три луны. Откуда-то из-за деревьев с другой стороны лагеря донесся звук. Мне показалось, три раза прокричал флир — хищная ночная птица с крючковатым клювом.
— Все спокойно! — подал голос дозорный.
— Все спокойно! — эхом отозвались его товарищи. Снова трижды прокричал флир.
Хозяин прокрался ближе ко мне. Твердо положил мне на плечо руку. Под покрывала скользнул нож. Вот оно, у самого горла, — острое как бритва, безжалостное лезвие.
— В чем долг рабыни? — спросил он.
— Абсолютное повиновение, хозяин, — испуганно прошептала я, — абсолютное повиновение. — Нож так прижат к горлу — одно движение, и вопьется в кожу. Я едва решилась прошептать ответ.
Он убрал нож. Кто-то сдернул с меня темный плащ, покрывавший сверкающее роскошное белое одеяние.
— Беги, — шепнул хозяин, указывая на вьющуюся между деревьями тропинку к противоположной оконечности лагеря, — и смотри не попадись.
Он отшвырнул меня прочь, и я, ничего не понимая, в ужасе бросилась бежать.
Пробежав не больше десятка шагов, я услышала голос дозорного:
— Стой! Стоять! Имя! Город! Стой!
Но я не остановилась, только припустила еще быстрее.
— Кто это? — кричал мужчина.
— Свободная женщина! — услышала я. — Леди Сабина? Остановите ее! За ней!
Я мчалась как сумасшедшая.
Как я теперь понимаю, они были озадачены не меньше меня. Тогда я знала одно: я боюсь их и мне велено бежать. А еще — не попасться. И я бежала — перепуганная насмерть, охваченная отчаянием, не зная, куда и зачем бегу.
Спотыкалась, падала, кое-как поднималась на ноги и снова неслась вперед. Позади слышались крики, потом — о ужас! — я услышала звуки погони. Вот, с шумом расплескивая воду, преследователи пронеслись через ручей, вот продираются сквозь заросли. А я бегу по лесу, лагерь остался позади, за мной гонятся — теперь их уже много, не знаю сколько.
Гориане.
Меня охватила паника.
— Леди Сабина! — услышала я. — Остановитесь!
Конечно, пронеслось в голове, вряд ли им может прийти в голову, что здесь, в окрестностях лагеря, вдруг оказалась другая свободная женщина, кроме леди Сабины. Может, она решила сбежать? Может, неизвестно почему не желает выходить за Тандара из Ти, которого и в глаза не видела? Наверняка кто-то в лагере уже знает, что леди Сабина там, никуда не скрылась, но тем, кто бросился в погоню, некогда было проверять. Если беглянка — леди Сабина, она должна быть поймана, ибо с ее бегством соглашениям между Салерианской Конфедерацией и Крепостью Сафроникус — конец. И поймать ее надо быстро — ночью в лесу опасно. Вдруг попадет в лапы слину или бродячим разбойникам? А в лагере охотничьих слинов нет. Значит, чем скорее ее схватят — тем лучше. Теперь ночь, и к утру по следам ее уже не найдешь. Ну а если это не леди Сабина, ее все равно нужно схватить. Свободная женщина в лесу среди ночи? Загадка. И ее необходимо разрешить. Кто она? От кого бежит? Одна ли?
Но думать некогда. Главное — бежать во весь дух.
Да и у тех, из лагеря, времени на размышления тоже не было. Вполне естественно, что большинство сразу бросились за мной в погоню.
Я мчалась сквозь чащу. Позади продирались сквозь заросли бегущие вслед мужчины. Сколько их? Пожалуй, из семидесяти — восьмидесяти воинов за мной бросились человек двадцать, а может, и больше. Конечно, внимание оставшихся приковано к той оконечности лагеря, где увидели меня. Там, наверно, воины вглядываются во тьму, там выставили заградительные отряды, оттуда кинулись прочесывать лес поисковые группы.
— Стой! — слышалось позади. — Стой! Стой!
Я мчалась, натыкаясь на кочки, отталкивая прочь ветви деревьев и кустарников. Платье изорвалось в клочья.
Все громче за спиной хруст ломаемых веток.
Бежать быстрее я уже не могла. И даже не потому, что ноги спутывало платье. Я знала: от мужчин мне не убежать. Они сильнее, проворнее. Я — всего лишь девушка. Чем бы там ни руководствовалась, создавая меня, природа, но способностью обогнать мужчин она меня не наделила. Как страшно: убежать от преследующих ее мужчин женщине не дано природой! Господи, какая глупость — персонифицировать природу, приписывать слепым стихиям какие-то обдуманные намерения! Ведь это всего лишь результат естественного отбора. Женщины, способные убежать от мужчин, потеряны для продолжения рода. Женщину должно настичь, опрокинуть навзничь и, надругавшись над ней, осеменить ее чрево, чтобы принесла потомство. Потому женщины и меньше, и слабее мужчин. Хотя на самом деле все, конечно, гораздо сложнее. Естественный отбор, затейливо переплетаясь с отбором половым, влияет не только на размеры тела, силу и ловкость женщин, но и определяет генетическую структуру пола в целом. Ведь вряд ли разумно было бы предположить, что отбор идет только в направлении формирования внешнего облика животного, не влияя на его внутреннее строение, что выживаемость определяется лишь пропорциями тела, а не способностью так или иначе приспосабливаться к условиям среды. Подобно тому как в ходе эволюции у льва сформировались клыки, а у газели — ловкость и головокружительная скорость (охотник приспосабливался к охоте, жертва училась ускользать от преследователя), в результате естественного отбора самцы становились сильнее, а самки — слабее (победитель приспосабливался к тому, чтобы побеждать, побежденный — к тому, чтобы сдаваться). Принято считать, что наше тело в значительной степени — продукт среды, но тут важно не забывать, что в основном формировалось оно в далекой древности, под влиянием былых условий, что они-то и оставили на нем наиболее глубокий отпечаток. Что значит: среда формирует способности? Значит, под влиянием условий среды определяется, каким способностям надлежит закрепиться в последующих поколениях.
И вот, к своему отчаянию, я воочию убедилась, что генетически не приспособлена к тому, чтобы убежать от мужчин.
Один из преследователей настиг меня.
— Погодите-ка, леди, — услышала я.
Дрожа, судорожно хватая ртом воздух, я забилась в его руках.
— Почему вы убежали, леди Сабина? — спросил он. — Ведь это опасно. Поймал! — крикнул он остальным.
Я попробовала вырваться, но он держал меня крепко. Мгновенно вокруг собрались еще несколько мужчин. Он отпустил меня. Молча, отворачиваясь от незнакомцев, я стояла среди них, как в ловушке.
— Это леди Сабина? — спросил кто-то.
— Посмотрите на меня, — услышала я голос.
Я не повернула головы. Мужские руки легли мне на плечи, решительно повернули меня к говорившему.
— Поднимите голову к свету, — велел он.
Я все стояла опустив голову, но он, протянув руку, поднял мой подбородок. На скрытое покрывалом лицо упал лунный свет.
Я подняла глаза. Главный воин. Но он же не должен был бежать за мной! Ему следовало остаться в лагере!
В едва пробивающемся сквозь ветви неверном свете луны он взглянул мне в глаза. Чуть отступив, осмотрел мое платье. И спросил:
— Кто вы?
Я не отвечала. Стоит мне заговорить — и по акценту, по моему ломаному горианскому во мне тут же опознают рабыню-варварку.
— Вы не леди Сабина. Кто вы? — повторил он.
Я молчала.
— Скрываетесь от нежеланной помолвки? — допытывался он. — Ваш кортеж попал в засаду? Бежали от разбойников?
Я не проронила ни звука.
— Или от работорговцев? Мы — люди достойные. Мы не работорговцы. — Он внимательно осмотрел меня. — С нами вы в безопасности.
Сквозь ветви лился лунный свет.
— Кто вы? — в который раз спросил он.
На этот раз мое молчание, видимо, разозлило его.
— Предпочитаете предстать перед мужчинами с открытым лицом? — осведомился он.
Я покачала головой.
— Ну? — проговорил он, протянув руку к уличному покрывалу.
Я не отвечала.
Он отбросил покрывало с моего лица.
— Снимите перчатки.
Я стянула перчатки. Он взял их у меня и швырнул мне под ноги. Ночной воздух тронул ладони.
— Говорите, — приказал он.
Не дождавшись ответа, сдернул с меня домашнее покрывало. Мужчины плотнее сгрудились вокруг. Теперь от мужских взглядов мое лицо скрывали всего три покрывала: покрывало гордости, покрывало свободной женщины и последнее, пятое, почти прозрачное. Сняв домашнее покрывало, мне уже нанесли оскорбление. Словно насильно вторглись в мое жилище. Словно ворвались в дом, сорвали с меня платье, заставив предстать перед ними в нижнем белье.
— Кто вы? — снова спросил главный.
Как я могла сказать ему, кто я? Мой хозяин даже имени мне не дал.
— Не заговорите — сниму покрывало гордости, — пригрозил он.
Что они со мной сделают, если узнают, что я не свободная женщина? Я гнала прочь эту мысль. Кейджера облачилась в одеяние свободной женщины! Нет, свободные мужчины этого не спустят. Это считается чрезвычайно серьезным проступком, за него полагается суровая кара. Такое бесстыдство может стоить жизни. Меня бросило в дрожь.
Но вот покрывало гордости сорвано. Словно непрошеные гости сорвали с меня белье.
Теперь лицо мое легко рассмотреть: покрывало свободной женщины его почти не скрывает. А последнее покрывало — совсем прозрачное, его назначение — чисто символическое.
— Может быть, теперь, дорогая леди, — проговорил главный, — вы все-таки скажете, кто вы, откуда и как среди ночи оказались около лагеря?
Я не смела выдавить ни звука. С меня сдернули покрывало свободной женщины. Я отвернулась, захлебываясь рыданиями. Осталось последнее покрывало. Словно пал последний оплот целомудрия, словно я выставлена на всеобщее обозрение и прикрыться нечем — лишь прозрачной сетью, словно вот-вот схватят, растерзают обнаженное тело жадные руки.
Главный нерешительно протянул руку к последнему покрывалу.
— А может, она свободная? — спросил кто-то.
— Может быть, — опуская руку, ответил главный.
— Больно хорошенькая для свободной, — заметил один из мужчин. Кое-кто согласно закивал.
— Будем надеяться, ради вашего же блага, — проговорил главный, — что вы свободная.
Я опустила голову.
— Считайте себя моей пленницей, леди, — объявил он. Схватил меня за руку, накинул на правое запястье кожаную петлю и крепко затянул. Другой конец кожаного ремня — около фута длиной — зажал в кулаке один из воинов. Главный повернулся и пошел к лагерю. Остальные — за ним. Я плелась следом, привязанная за руку.
Пленница.
Прошло несколько минут. Мы приближались к лагерю. Меня перенесли через ручей. Теперь я во вражеском стане. Горит множество факелов, в лагере — полная неразбериха. Воин, что нес меня через ручей, поставил меня на ноги. Я в плену. Запястье стянуто кожаным ремнем, который он не выпускает из рук.
Нам навстречу бежал человек с факелом.
— Леди Сабина! — кричал он. — Ее украли!
Главный с бешеным криком бросился к шатрам. Его люди мчались за ним. Меня волокли на ремне, я бежала вслед, задыхаясь и спотыкаясь.
Главный кинулся прямо к шатру леди Сабины.
Меня, привязанную ремнем, тоже втащили внутрь. Метавшийся по шатру мужчина повернул к главному смертельно бледное лицо.
— Ворвались, — проговорил он, — и увели ее!
На полу лежали двое раненых воинов. Служанки леди Сабины испуганно стояли у стены. Одна из них держалась за плечо — на нем виднелась огромная ссадина.
— Они тут были! — указывая на дрожащих рабынь, сказал кто-то из мужчин.
— Что случилось? — спросил главный.
Девушка с пораненным плечом заговорила. Оказывается, пришельцы разрезали заднюю стену шатра.
— Ворвались, — объясняла она, — их было много. Мы — пытались защитить госпожу. Но нас оттолкнули, и все. Это были мужчины, воины. Мы ничего не могли сделать! Вот здесь они вошли, — указала она на заднюю стену, — и ушли туда же, и госпожу забрали!
Учет численности и сил противника — один из элементов тактического искусства. Конечно, общим числом неприятель превышал отряд моего хозяина, но в момент атаки нападающие оказались сильнее. Двадцать человек могут прорвать оборону, которую держит целая сотня, если ударят в точку, где стоят всего двое. В воцарившейся в лагере неразберихе, когда внимание воинов было отвлечено, отряд моего хозяина, пусть и немногочисленный, нанес точный, практически неотразимый удар. В тех условиях это было не так уж сложно.
Я сглотнула. Так, значит, я — всего лишь пешка, мое появление — отвлекающий маневр. Как горько, как страшно!
— Из какого они города? — допрашивал одного из раненых главный.
— Не знаю, — отвечал тот.
Ну конечно, я видела: перед нападением воины моего хозяина сняли с одежды опознавательные знаки.
— Мы знаем, куда они побежали, — сказал один из мужчин. — Если поторопимся, может, и догоним.
— Быстрее давайте, — поторопил другой, — еще сумеем перехватить.
Главный в сердцах стукнул кулаком по поддерживающему полог шатра стрлбу. Глубоко врытый в землю столб, закачавшись, едва не рухнул.
— Вооружить людей, — скомандовал он. — Взять луки, паек. Всем собраться через десять инов.
— Слушаюсь, предводитель, — отчеканил один из воинов. Мужчины вышли из шатра. Раненых унесли.
Главный повернулся ко мне. Я отпрянула. Кроме него в шатре оставалось еще человека четыре — включая того, что держал меня на привязи.
Главный схватился за мое последнее, пятое сверкающее покрывало. Сквозь тончайшую ткань мое испуганное лицо было хорошо видно. Оно прикрывало меня лишь символически, но когда его сдернут, на моем лице не останется и символического покрова. Я предстану перед мужчинами с открытым лицом. Удивительно, как меняется восприятие! Безусловно, оно зависит от обстановки и традиций. На Земле лишь очень немногие женщины прикрывают лицо, зато большинство прикрывают тело. Так велят тамошние традиции. На Горе почти повсеместно женщины традиционно прикрывают и лицо, и тело. Строго говоря, за тем, чтобы было прикрыто лицо, следят, пожалуй, даже более ревностно. Ведь тела человеческие, пусть и совсем разные, все равно больше схожи между собой, чем лица. Поэтому та, кто не желает предавать гласности свои чувства, свою частную жизнь, стремится прикрыть именно лицо. Лицо гораздо ярче, чем тело, отражает переживания человека, его характер. Так что же надо скрывать в первую очередь тому, кто не хочет выставлять душу напоказ? Разве зеркалом души называют тело? Так зачем же свободному человеку скрывать его? И разве человек не имеет права таить от окружающих свои мысли и чувства, все то, что так явно отражается на лице? Однако все должно быть к месту. Покрывало уместно, когда женщина одета. И наше восприятие во многом зависит от того, как воспринимают открытое или завешенное покрывалом женское лицо мужчины, от того, как жаждут они рассмотреть наши черты. Открыть лицо перед этими мужчинами я боялась. Во многих горианских городах лицо перед посторонними открывают только рабыни.
Рука, сжимающая покрывало, отбросила его прочь. Мое лицо открыто. От стыда я зажмурилась. Краска бросилась в лицо. Словно сорвали последний клочок вуали, выставив меня на всеобщее осмеяние. Вот о'ни, как на ладони — все чувства, все мои переживания. Стоя с открытым лицом перед мужчинами, даже в платье почувствовала я себя обнаженной рабыней.
— Да свободная ли ты, красавица моя? — спросил главный.
Покрывало сорвано, вот они — мои губы. Открыты перед ним, перед его губами, его языком. В его глазах свободная женщина без покрывала — все равно что рабыня. Я взглянула на него.
— Отпусти петлю, — велел он державшему ремень воину.
Тот повиновался. Ремень свободно повис на моем запястье.
— Свободной женщине не пристало ходить на привязи, — объяснил он мне.
Обошел вокруг меня, разглядывая пристально, словно раздевая.
— Ты свободная, красавица моя? — Вынул из ножен меч. Я вздрогнула. — Свободная? — Меч коснулся моей левой лодыжки, медленно, словно любопытствуя, пополз вверх, поднимая подол платья. — Надеюсь, — проговорил он, — ради твоего же блага, что ты свободная. Иначе добра не жди.
Меч скользил вверх по ноге. Платье поднималось все выше.
— Сними туфли, — приказал он.
Я, дрожа, повиновалась.
Еще выше, еще, вот лезвие меча уже у колена.
Три рабыни не спускали с меня встревоженных глаз.
Вот платье уже на дюйм выше колена.
— Для свободной, — пробормотал он, — ты довольно хорошенькая.
— Предводитель! — позвали снаружи. — Люди готовы.
— Сейчас приду, — бросил он и снова внимательно посмотрел на меня. Кажется, разозлился.
— Ты нас одурачила, — вкрадчиво начал он. В голосе зазвучала неприкрытая угроза, — так что надеюсь, что ты свободная.
Лезвие поползло еще выше. Меня трясло.
— Однако, — заметил он, — ножки ничего. Вполне подходящие для рабыни. А может, это и есть ножки рабыни?
Все. Подол поднят до бедер. Кожу холодит сталь. Негодующе вскрикнули мужчины. Отпрянули, задыхаясь от ужаса, рабыни.
— Так я и думал, — объявил главный. Отступил назад, но меч в ножны не убрал. — Даю тебе двадцать инов, чтобы снять одежду свободной женщины и обнаженной лечь у моих ног.
Обезумев от отчаяния, я, рыдая, сорвала с себя платье и бросилась к его ногам. Он горианин, мужчина, хозяин. Я — рабыня.
— Поза связывания! — прорычал он.
Я лежала, распростершись у его ног. Для лежащей девушки поза связывания означает скрещенные за спиной руки и сдвинутые лодыжки. Я мгновенно приняла требуемую позу.
Никаких чувств не отразилось на его лице. Да и для всех присутствующих ровно ничего особенного в этом не было. Кто я? Всего лишь лежащая у ног мужчины рабыня, которой велено принять позу связывания. Никто, включая и меня самое, ничего другого и не ожидал. Неповиновение? Немыслимо! Рабыни на Горе повинуются всегда.
Повернувшись к двум мужчинам, главный что-то отрывисто проговорил. Потом обратился к рабыне. Та, встав перед ним на колени, выслушала приказание и вышла из шатра.
Снаружи слышались мужские голоса, звенело оружие.
В шатер привели девушку, которую недавно на наших глазах высекли и привязали к колесу повозки. Взглянув на меня, бедняжка отошла в сторонку и пристроилась в уголке. Вернулась другая рабыня.
Меня так и не связали, но я по-прежнему неподвижно лежала все в той же позе. Стоит шевельнуться — могут убить.
Собираясь выйти из шатра, чтобы возглавить своих людей, предводитель остановил взгляд на мне.
— Свяжи ее, — словно запоздалая мысль только что пришла ему в голову, бросил он одному из мужчин.
Мне связали за спиной запястья — тем же самым ремнем, на котором приволокли сюда.
Главному подали шлем. Пинком он перевернул меня на спину и присел рядом на одно колено. Мне в живот уткнулось острие меча.
— Мы с тобой еще увидимся, — пообещал он, — малышка кайира.
Он надавил на рукоять, лезвие вот-вот вонзится в кожу. Я поморщилась от боли.
— Говори! — велел он.
— Да, хозяин, — глотая слезы, ответила я.
— Из варваров, — предположил кто-то из мужчин.
— Да, — вставая, согласился главный.
— Но хорошенькая, — добавил мужчина.
— Да, — признал главный, глядя на меня, связанную, лежащую у его ног. Надел шлем, повернулся и вышел.
В шатре остались одни рабыни. Избитая, не обращая на меня внимания, скрючившись лежала в углу, другие злобно глазели на меня. Одна из них, прошипев «кейджера», потерла ссадину на плече. Я с плачем отвернулась. Рабыня. Пленница во вражеском шатре.
Вот тебе и романтика рабства! У меня вырвался горестный стон. Использовали как приманку, как пешку в какой-то игре. Пожертвовали, точно простой рабыней. Разве мой хозяин не любит меня? Неужели ему до меня нет никакого дела? Неужели чувства мои безответны? Брошенная, никому не нужная рабыня! Я давилась рыданиями.
Судя по звукам, мужчины уходили из лагеря. Теперь бивак пуст — не считая раненых и рабынь, одна из которых — я.
«Дина!» — бросила мне девушка с ушибленным плечом. Ну да, увидела клеймо, дину, цветок рабынь. Девушек с таким клеймом часто называют Динами. В ее устах это имя звучало как оскорбление. «Дина» — самое распространенное на Горе клеймо. Таким клеймят самых обычных рабынь, ничем не примечательных.
В лагере тихо.
Девушка подошла ближе.
— Дина, — повторила она, пнула меня ногой и, вернувшись к подругам, запричитала: — Бедная госпожа! Как ее жалко!
Я прислушалась к ночным звукам. Гудят насекомые, слышатся крики флиров.
А вдруг снова начнут бить, пинать? Я осторожно попробовала пошевелить запястьями и лодыжками. Бесполезно. Меня связали не веревкой — ремнем. Узлы простые, но крепкие — воины умеют затягивать такие. Минимум средств — максимум эффекта. Горианский воин связал меня — крепче некуда.
Снова в ночи прокричал флир.
Я рывком привстала.
Закричавшие было рабыни мгновенно смолкли. Каждой к горлу приставлен меч.
Сквозь прорезанную в шелковистой стене прореху в шатер, сопровождаемый своими воинами, вошел мой хозяин.
В руках у одного из мужчин — длинная цепь с множеством колец для запястий.
— Хозяин! — пытаясь сесть, в восторге закричала я. Присев рядом, он разрезал мои путы. Я бросилась к его ногам, прижалась губами к его сандалиям. «Хозяин!» — от радости я не могла сдержать слез. Вернулся! Не бросил меня! Но он, оттолкнув меня, стал отдавать приказы своим людям. Четверо испуганных рабынь — и та, которую высекли, тоже — съежились под лезвиями мечей в центре шатра. Кто-то из мужчин вышел наружу.
— На колени, на цепь! — приказал один из мужчин.
Девушки, выстроившись гуськом, встали на колени. На цепи, что он принес, болталось шесть колец для запястий. Первой он поставил ту, которую высекла леди Сабина.
— Левое запястье! — прозвучала команда,
Испуганные рабыни подняли левые руки. Мужчина принялся защелкивать на них железные кольца, но на первую надел второе кольцо. Так что, когда все четверо были прикованы к цепи, первое и последнее кольца на ней остались свободны.
— Встать, рабыни! — велел мужчина. — Опустить цепь! Девушки встали друг другу в затылок, опустив руки.
Я услышала, как в повозку впрягают боска. Еще одного, похоже, освободив от пут, отвели в лес.
Интересно, они подожгут лагерь? Скорее всего, нет. Шелка и холсты вспыхнут ярко — неприятель слишком скоро поймет, что случилось. Чтобы отвлечь врага, воины моего хозяина оставили в лесу заметные следы, а потом, сделав круг, вернулись в лагерь. Пройдет немного времени, и след обнаружить станет все труднее, потом он вообще исчезнет, а охотничьих слинов в лагере нет. Пока преследователи обнаружат обман, отряд во главе с хозяином уже вернется в свой лагерь, а оттуда, переждав немного, уйдет в другом направлении. Хозяин собрался выйти наружу. Я хотела бежать за ним, но он оттолкнул меня. Я должна остаться здесь. Он ушел.
Мужчина, приковавший девушек к цепи, отступив назад, осмотрел своих подопечных.
— Можно говорить? — взмолилась первая, та, которую высекли.
— Говори, — снизошел он.
— Я ненавижу свою хозяйку, — заговорила она, — я хочу любить тебя, хозяин!
— Тебе не нравится быть рабыней у женщины? — спросил он.
— Я хочу любить мужчину! — плача, отвечала рабыня.
— Бесстыдница! — выкрикнула девушка, стоявшая последней, та, что сокрушалась о хозяйке, та, что пнула меня и назвала Диной.
— Я женщина, я рабыня! — стенала первая. — Мне нужен мужчина! Хочу мужчину!
— Не бойся, рабыня, — ухмыльнулся конвоир, — когда понадобится девка, мимо тебя не пройдут.
— Спасибо, хозяин, — гордо выпрямив спину, ответила она.
— Нахалка! — все ворчала другая.
— Можешь причесывать всякое купеческое отродье, если тебе нравится, — отрезала первая, — а я буду голой танцевать перед мужчинами.
— Рабыня! — Возмущению девицы не было предела.
— Да, рабыня! — гневно и гордо провозгласила первая.
Послышался скрип повозки — ее вывозили из лагеря. Наверно, доверху нагружена богатым приданым леди Сабины из Крепости Сафроникус. Где сама благородная дама, я понятия не имела, но скорее всего — в надежном месте, может быть, с кляпом во рту и с завязанными глазами стоит где-нибудь, привязанная к дереву. Интересно, ей позволили остаться одетой?
— Ноги у тебя красивые? — спросил конвоир вторую девушку в цепочке.
— Да, хозяин, — с улыбкой ответила она.
— Знаешь, что полагается, если врешь свободному мужчине?
— Сам посмотри, хозяин, — смело предложила та, по-прежнему улыбаясь. — Вот увидишь, бить меня не придется.
Стоявшая последней негодующе вскрикнула.
Вынув нож, мужчина отхватил подол ее струящегося белоснежного платья, и теперь оно, соблазнительно короткое, словно дразня, едва прикрывало ноги.
— Бить тебя не придется, — признал он.
— Спасибо, хозяин, — отвечала девушка.
Последняя в цепочке, возмущенно фыркнув, вскинула голову.
— А у тебя красивые ноги? — обратился мужчина ко второй девушке.
— Не знаю, хозяин, — прошептала та, — я всего лишь служанка женщины.
— Посмотрим, — объявил мужчина, и ее строгое одеяние в мгновение ока превратилось, как и у первой, в коротенький балахончик рабыни.
— Можно говорить? — подала она голос.
— Говори, — разрешил мужчина.
— А у меня… красивые ноги? — выдавила она.
— Да, — ответил он.
— Девушка довольна, — проговорила она, выпрямившись, как и остальные.
— Бесстыжие вы все! — напустилась на них та, что стояла последней.
— А ты? — полюбопытствовал мужчина.
— Я — рабыня женщины, — гордо объявила она. — Я выше этого. — На конвоира она и не глядела. — У меня есть чувство собственного достоинства!
— Рабыне чувство собственного достоинства не полагается, — отчеканил он. — Ну-ка, посмотрим на твои ножки. — Взмах ножа — и от ее платья остались лишь коротенькие пикантные лохмотья. Теперь, хоть она и служанка благородной дамы, ее ноги открыты на всеобщее обозрение.
— Замечательные ножки, — причмокнул он.
Она вздрогнула, но мне показалось, что такая оценка не так уж для нее неприятна. Каждой женщине хочется нравиться мужчинам.
— Я… хочу быть рабыней женщины. — В ее голосе, показалось мне, зазвучали нерешительные нотки.
— Ты так боишься мужчин? — спросил он.
Она не ответила.
— То, чего хочешь ты, не имеет значения. — Он в упор взглянул на нее. — Так?
— Так, хозяин.
Он провел ладонью по ее шее, по подбородку.
— Тебе никогда не хотелось, чтобы к тебе прикоснулся мужчина?
— Иди ко мне! — звала первая. — Я буду тебя любить, как никто никогда в жизни не любил!
— Он ко мне притронулся! — завопила последняя.
— Вот распутница! — расхохоталась первая.
Мужчина подошел к первой девушке и стиснул ее в объятиях. Вскрикнув от наслаждения, она прижалась к нему всем телом, тая от желания, готовая отдаться. Он жадно поцеловал ее — вот-вот, позабыв обо всем, они рухнут на пол и предадутся неистовым ласкам.
— Я тоже могу целовать! — закричала последняя. — Хозяин! Прошу тебя, хозяин!
— Нет! — стонала первая. — Она — ничто. Не уходи. Я такая горячая! Вот увидишь — до сих пор ты и не знал настоящих ласк рабыни!
Из лагеря — судя по звукам — вывозили вторую повозку. Наверно, с провиантом — подумала я тогда. Но, как потом оказалось, драгоценное приданое разложили по двум повозкам, выбросив из одной провизию — чтобы была полегче и двигалась быстрее.
В шатер вошел мой хозяин.
— Потом с ней побалуешься, — бросил он воину, держащему в объятиях закованную в цепи рабыню. Тот неохотно оттолкнул стонущую девушку.
— Слушаюсь, предводитель, — с ухмылкой гаркнул он.
— Когда нас начнут насиловать, когда придет время ублажать мужчин, — молила первая, та, которую он только что обнимал, — возьми меня первой, позволь служить тебе.
— Уж не забуду, шлюшка моя, — обещал мужчина.
— Спасибо, хозяин, — прошептала девушка.
— И Донну не забудь, — заговорила вторая.
— И Чанду, — добавила третья.
— И Марлу, — послышался голос четвертой.
— Но сначала — Лена, — отчеканила первая.
Мужчина взглянул на четвертую в ряду девушку. Под его взглядом она выпрямилась. Левое запястье плотно охвачено железным кольцом, она на цепи, прикована вместе с остальными.
— И Марлу? — спросил он.
— И Марлу, — ответила она.
— Разве ты не рабыня женщины?
— Оставь мне местечко у твоих, ног, хозяин. Я рабыня мужчины.
Мой хозяин обошел скованных цепью девушек.
— Четверо красоток, — проговорил он, — неплохой улов. Позабавимся вволю, а потом продадим за хорошую цену.
Как естественно прозвучали для меня эти слова! И как ужаснули во мне земную женщину! Почему здешние мужчины и не думают хоть как-то завуалировать свое превосходство? Почему не притворяются, что его и в помине нет? Почему не прячут его? Почему не желают отречься от права первенства, с рождения дарованного им природой? Почему не стараются превратиться в слабые, жалкие создания, не терзают, не обделяют самих себя, как мужчины Земли, что кичатся своими подавленными, угнетенными инстинктами? Недостает смелости быть ведомыми? Не хватает силы быть слабыми?
— На цепь ее, — взглянув на меня, приказал мой хозяин.
Я окаменела. Эта цепь — не для меня! Я — его девушка! Не какая-то новая рабыня. Я хорошо служила ему.
Мужчина свистнул, словно подзывая ручного слина, взялся за железное кольцо — последнее в ряду. Я, разозленная, поспешила к нему.
— Надо торопиться, — сказал хозяин.
На моем левом запястье защелкнулось металлическое кольцо. Я на цепи.
Подумать только! Посадили на цепь вместе с новенькими! Цепь, провисая, болталась между моим наручником и кольцом на запястье стоящей передо мной девушки. Меня трясло от злости. Прикована накрепко, не убежать.
Хозяин взглянул на меня.
Я опустила глаза. На мне — его цепь.
Он отвернулся, шагнул к прорези в задней стене шелкового шатра, не оглядываясь, откинул полог и исчез в темноте.
— Марла не пожалела бедную рабыню, когда та была беззащитна, — пробормотала девушка впереди меня. — Марла виновата. Прости Марлу.
— Что? — изумилась я.
— Марла виновата, госпожа, — повторила она. — Пожалуйста, прости Марлу.
Да она не на шутку испугана!
Вот странно: называет меня госпожой, трясется от страха. Да нет, все правильно. Ей есть чего бояться. Это она назвала меня Диной, пнула меня, связанную. А теперь она — собственность моего хозяина, по сравнению со мной — новая рабыня. Куда помимо собственной воли она угодила, что ее здесь ждет — она пока не знает. Может, тут на каждом шагу — опасность, столь же реальная, как кандалы на ее руке? Может, я старшая рабыня? Может, выше ее? Может, наделена правом наказать ее плетьми за непослушание, как Этта может наказать меня? Буду ли я с ней жестока? Заставлю ли ее страдать? А может, ей удастся так угодить хозяевам, что они приблизят ее к себе и защитят от моей мести? К тому же она стоит прямо передо мной, и это тоже дает мне над ней власть. Захочу — превращу весь поход в пытку, могу неожиданно пнуть, ударить. Так что страхи ее вполне понятны.
— Я тебя прощаю, — сказала я.
В то же мгновение она надменно выпрямилась и, казалось, перестала обращать на меня внимание. Решила, наверно, что бояться нечего, что мною можно пренебречь. Я разозлилась. Наверняка считает, что она красивее — возможно, вполне справедливо — и скоро станет выше меня по положению. Раз ей нечего меня бояться — значит, сможет, ничего не опасаясь, всевозможными уловками расположить к себе мужчин. Между рабынями всегда идет борьба за мужское внимание. Каждая норовит угодить, обойти остальных. Чтобы жилось получше — старайся ублажить хозяина. Станешь ли ты нежно лелеемой игрушкой для любовных утех или кухонной девкой — зависит от тебя самой. Горианские мужчины в отличие от земных собратьев не утруждают себя заботой о женщинах, которые им не нравятся. Хотя они и небесполезны, и тоже служат хозяевам: до седьмого пота трудятся на кухне, гнут спину за ткацким станком, закованные в цепи, надрываются в поле, выращивая сул. Мало кто из девушек, отведав каторжного труда в поле или в ткацкой мастерской, не станет умолять хозяина продать ее — может, на этот раз повезет, может, следующему хозяину она приглянется.
Но какова эта нахалка впереди! Расправила плечи — гордо, кичливо, все ей нипочем! А почему, собственно, я ее простила? Как-то само собой получилось, вроде бы вполне естественный поступок. Конечно, и это может быть не во вред. Допустим, она красива и мое верховенство лишь временно — тогда мы поменяемся ролями. Вдруг, проведя с ней ночь, хозяин вручит ей плетку? Или в следующий раз меня поставят в цепочке впереди нее?
И все же я злилась. Не обращает на меня внимания! Дешево же досталась ей победа!
Я яростно пнула ее и замерла, будто ничего не случилось. Она испуганно вскрикнула. Охранявший нас воин собирал из стоящих тут и там ларцов драгоценности и сделал вид, что ничего не заметил. Хозяевам не пристало вмешиваться в склоки рабынь. Пусть себе устанавливают внутреннюю субординацию — лишь бы не поранили друг друга, не оставили шрамов — такую рабыню дорого не продашь. Это уже проступок серьезный, на него закрывать глаза не станут.
Моя соперница съежилась, сникла. Куда делись гордость и надменная осанка? Просто испуганная рабыня в цепях. Стоит передо мной, что хочу — то и сделаю.
— А я ведь могу и не простить, — процедила я.
— Марла умоляет: прости, госпожа, — зашептала она.
— Могу простить, а могу и нет.
— Да, госпожа. — Она снова затряслась от страха. Даже цепь у руки подрагивала. Вот и хорошо. Будет меня бояться — не посмеет подлизываться к хозяину. Марла красивая. Как сладостны, должно быть, для мужчин ее объятия! Наверно, я ревновала.
Наш охранник, собрав драгоценности из ларцов, завязал их в шарф и перебросил его через плечо. Ухмыльнулся, встретившись со мной взглядом. Я с улыбкой опустила глаза.
— Надо торопиться, рабыни, — объявил он. Мы приготовились пуститься в путь. Я посмотрела на него — он в мою сторону не глядел.
Горианин. Мужчина. Не то чтобы он осмеливался быть мужчиной. Нет, он им просто был — и все.
— Внимание! — скомандовал воин. — Выступаем!
Подняв руку, точно собираясь подать сигнал, он держал ее над своим бедром.
Мы напряженно ждали.
Как ни странно, хоть я и землянка, но этот мир, мир мужчин, сильных, как ларлы, чувства противления во мне не порождал. Вот такими они мне и нравились — величавыми, гордящимися своей властью. Казалось, я — неотъемлемая часть их мира. Лишь в мире настоящих мужчин могут существовать настоящие женщины.
Запястье стянуто кольцом, с него свисает цепь.
Конвоир резко хлопнул ладонью по своему правому бедру. Мы, рабыни, тронулись в путь, с левой ноги, чтобы шагать в такт.
Мы — собственность.
Мужчина пропустил нас вперед — он пойдет замыкающим, будет охранять. Проходя мимо него, я вдруг почувствовала дрожь в коленях. Попыталась коснуться его плечом, но он грубо отшвырнул меня в сторону. Не хочет, чтобы я к нему прикасалась. И я, и остальные должны подождать — может, потом он позволит нам ласкать его.
У меня из глаз брызнули слезы. Я хотела коснуться его, а он не позволил! Такова его воля, воля мужчины. Он решает.
— Хар-та! — скомандовал он. — Быстрее!
Лена, первая в ряду, прибавила шагу.
Вдруг стало страшно. Моя воля не значит буквально ничего! Со мной могут сделать что угодно! Охранник даже коснуться его не позволил. Если я не могу удовлетворить мужское сладострастие — я бессильна. А я даже попытаться без разрешения не смею. От этих мыслей мурашки поползли по спине.
Торопливо шагая, я подняла глаза к усыпанному звездами небу Гора. Я, землянка, марширую в ряду закованных в цепи рабынь под плывущими в небесах тремя лунами на планете варваров.
— Хар-та! — прокричал воин. Снова Лена прибавила шагу.
Мы как раз выходили из лагеря — вброд через ручей. Щиколотки сковало холодом. Вот вода уже по икры, вот — выше колена, вот плещется вокруг бедер. Мы подняли цепь, чтобы не замочить ее.
— Хар-та! — послышалось опять.
Мы припустили что было мочи. Хозяин приказал — значит, нечего терять время.
Вот и отмель. Я осторожно ступаю по камешкам. Цепь тянет вперед. Над головой — немыслимые три луны. Я — рабыня.
— Хар-та! — слышится нетерпеливый окрик. — Хар-та!
И снова цепь тянет вперед. Спотыкаясь, я спешу вслед за остальными.
Куда меня ведут? К кому в рабство? Не знаю. Знаю только, что порабощена. Полностью и без остатка.

Глава 6. ТАБУЧИЙ БРОД

Хозяин протянул мне чашу. Стоя на коленях, я наполнила ее суловой пагой, прижалась к краю губами и протянула чашу ему. Глаза мои сверкали, я едва не опьянела от одного запаха напитка.
Я протянула ему чашу.
Хорошо очищенная суловая пага прозрачна как слеза, хотя сам сул желтый. Изготавливают ее из клубней сула — основной сельскохозяйственной культуры Гора. Здесь, в селении Табу-чий Брод, где нас принимал глава касты Турнус, находился винокуренный заводик — сложное переплетение баков и труб.
— Хороша! — похвалил, потягивая пагу, хозяин. Пага почти безвкусна, и судят о ней лишь по ее крепости. Много ее не выпьешь. Накануне вечером один из мужчин, запрокинув мне голову, налил мне полный рот паги и заставил проглотить. В одно мгновение в глазах потемнело, я потеряла сознание. Проснулась лишь утром, разбитая, несчастная, на цепи, как и остальные. Голова раскалывалась от боли.
— Вина, рабыня! — крикнула, протягивая чашу, Марла.
Насупившись, я отставила пагу, принесла кувшин Арской ка-ла-ны и наполнила ее чашу. Она приняла ее, не взглянув на меня, не поблагодарив. Я — рабыня. А она разве нет? Сидит в лохмотьях, оставшихся от белого платья, с чашей в руках, обнимается с моим хозяином. Она быстро завоевала расположение мужчин, сместив с главных ролей даже Этту. С самого начала я боялась, что она всех затмит. Хозяин явно очарован ею. Я ее ненавидела, да и Этта поглядывала в ее сторону без привычного дружелюбия.
Марла взглянула на меня и улыбнулась.
— Ты хорошенькая, — сказала она.
— Спасибо, госпожа, — сдерживая злость, ответила я. Теперь нам приходилось прислуживать ей и называть ее госпожой. Хоть ни украшений, ни нарядов ей и не дали, она стала теперь главной рабыней в лагере.
Со дня нападения на лагерь леди Сабины прошло пять недель.
Большую часть этого времени мы провели в пути.
— Дай мне выпить, — позвал Турнус.
— Да, хозяин. — Я схватила кувшин с ка-ла-ной.
Глава касты в Табучьем Броде Турнус был широкоплеч, с огромными ручищами, на лоб его ниспадали спутанные космы соломенного цвета. Все выдавало в нем крестьянское происхождение. Табучий Брод — крупное селение, около сорока семей. Обнесенное частоколом, стоит оно, точно ступица, от которой во все стороны, как спицы в колесе, расходятся узкие у основания, расширяющиеся к периферии клинья полей. Четыре из этих полос обрабатывал Турнус. Табучий Брод получил свое название из-за того, что некогда поблизости от этих мест дикие табуки во время сезонных миграций переходили вброд речку Верл — приток Воска. Верл впадает в Воск с северо-запада. Мы переправились через Воск недели две назад, на баркасах. Теперь стада диких табуков переходят реку пасангов на двадцать севернее Табучьего Брода, но первоначальное название осталось за селом и доныне. Табучий Брод — село зажиточное, но славится оно не столько высокими урожаями — а почвы здесь, в южной части бассейна Верла, плодородные, черноземные, — сколько разводимыми здесь слинами. Турнус, землепашец из Табучьего Брода, — один из известнейших на Горе заводчиков слинов.
Турнус с усмешкой посмотрел на меня.
— Я сказал «выпить», малышка. — На слове «выпить» он сделал ударение.
— Простите, хозяин, — смешалась я, отставив ка-ла-ну, и бросилась за крепкой пагой. Торопливо повернувшись, я вдруг со страхом поняла, что та-тира меня едва прикрывает. А испугала меня эта мысль потому, что за последние несколько недель я осознала, как возбуждает мужчин вид моего тела. По словам Этты, я стала гораздо красивее. Не знаю почему, но я и впрямь теперь казалась мужчинам куда соблазнительнее. Скорее всего,
дело в том, что сознание постепенно освобождалось от наносного, я потихоньку сбрасывала с себя груз запретов и условностей, избавлялась от маски безразличия, от оков земного воспитания. Стала гораздо непосредственнее, начала острее и естественнее воспринимать мужчин — никогда и не думала, что такое возможно. В каждом из них теперь мне виделся хозяин, каждый казался необыкновенным, умопомрачительным, носителем неповторимой индивидуальности, властителем, которому достаточно лишь слова, лишь жеста — и я буду принадлежать ему. Разумеется, я не могла не относиться к ним иначе, нежели относится свободная женщина. Да и они, безусловно, видели во мне теперь живую, раскованную женщину, а не некое недоступное существо, укрытое щитом законов и предрассудков, страха и гордости, существо, которого и пальцем коснуться невозможно. Нет, я — рабыня, податливая, открытая для всех, целиком и полностью находящаяся в мужской власти, такая же, как сотни других, но все же ото всех отличная, единственная и неповторимая. Узы рабства едины для меня и для множества других невольниц, однако — и нашим хозяевам это хорошо известно — каждая из нас уникальна в своем роде, в каждой скрыты непознанные глубины, неведомые тайники души, каждая — предмет затаенного вожделения, пленительная загадка, которую мужчина жаждет разгадать и покорить. Многое изменилось во мне, и, пожалуй, тому было две основные причины: постепенное освобождение от власти земных условностей и постижение Гора. Я училась быть рабыней. И, как ни странно, ощущала себя невероятно свободной и раскрепощенной. Так вот что значит настоящая свобода: свобода от несвойственных женщине ролей в политике и экономике, свобода быть собой, быть женщиной. И все же, думается мне, сильнее всего ощущала я перемены не поведенческие, не социальные и не культурные — нет, биологические. Перемены, которые вносила в мое сознание новая культурная среда, освобождали подавленное, угнетенное, зашоренное внутреннее «я». Ему наконец позволили раскрыться, распустить нежные лепестки навстречу солнечному свету, каплям дождя, живительной силе чистого, честного, величественного мира, в котором я могу быть самой собой. Да, это так. И, став собой, я узнала счастье. А счастливой женщине, как сказала мне однажды Этта, трудно не быть красивой.
С бутылью паги в руках я подошла к Турнусу и преклонила перед ним колени.
Но, как хорошо известно любой клейменой прелестнице, красота опасна для рабыни. Сама того не сознавая, едва ли не вопреки собственной воле я становилась все красивее, все желаннее — и все настойчивей и упрямей преследовала меня неукротимая мужская похоть. Я — рабыня. Мне ли сопротивляться мужчинам? Бывало, рванув за волосы, меня просто опрокидывали в траву и насиловали или хватали за щиколотки и забавлялись, перекинув через колоду, а то и просто рывком ставили перед собой на колени, чтоб ублажала. Я — в полной власти мужчин. А они желали меня. На Горе девушке опасно быть красивой, особенно если она рабыня. Чем ты красивее и беззащитнее, тем беспощаднее стремятся утвердить свою власть над тобой хозяева. И поэтому, как ни радовала меня собственная красота и привлекательность, как ни упивалась я тем, что стала столь желанна, все же ни на минуту не забывала — я рискую. Одно дело, когда меня насилуют воины моего хозяина, и совсем другое — сознавать, что подобную страсть я могу возбудить в сердце первого встречного. А я вовсе не горела желанием стать добычей чужаков, что, по словам Этты, случается с хорошенькими рабынями сплошь и рядом. С другой стороны, пусть уж лучше насилуют, чем похитят. Лучше потешатся на скорую руку и бросят, чем, связав, увезут прочь и сделают своей рабыней. Я не хотела расставаться с моим хозяином. Я любила его.
Турнус протянул чашу. Я собралась налить ему паги, но он придвинул чашу ближе к себе. Пришлось и мне приблизиться.
Возбуждение мужчин — вот чем расплачивается девушка за свою красоту. И я готова была платить эту цену. С радостью. Хоть и знала, что здесь, на Горе, подчас это сулит опасность. Хорошо бы, как Этта, носить ошейник с именем хозяина — сразу было бы ясно, кому я принадлежу. А мой хозяин даже и не подумал надеть на меня ошейник.
— Поближе, малышка, — поманил меня Турнус.
Я, стоя на коленях с бутылью паги в руках, подползла ближе. Ужасающе короткая, вся в прорехах, держащаяся на паре крючочков та-тира едва скрывала девичьи прелести.
Турнуса я боялась. Слишком часто замечала на себе его взгляд.
Наклонившись, чуть ли не касаясь его головой, я налила ему паги. С тех пор как я попала на Гор, волосы у меня отросли, хоть и были пока короче, чем у большинства рабынь. Почти все они носят длинные волосы, распуская их по плечам, лишь иногда обвязывают голову лентой, убирая волосы назад, или завязывают их в конский хвост. Я наклонилась, пряди волос рассыпались по плечам.
Мой хозяин с помощниками сидел скрестив ноги в крытой соломой просторной хижине Турнуса. Высокая, с конической крышей, с выстланным нестругаными досками полом, она возвышалась на столбах над землей футов на шесть-семь — для защиты от сырости и насекомых. К входу вели корявые узкие ступени. В основном селение состояло из таких же хижин, только вместо ступеней — лесенки из перекладин. Но Турнус — глава касты. В центре хижины — округлая ровная металлическая пластина, на которую ставится жаровня на ножках или почти плоская печка. Топят ее дровами из твердого дерева, обычного в селениях на севере и западе Ара. Вдоль стен расставлены сундуки и разложены тюки с домашним скарбом. Есть в селении и амбары, и скотные дворы. Неструганые доски пола покрыты циновками. По стенам развешана посуда и сбруя. В верхней части крыши — дымоходное отверстие, поэтому дым в хижине не скапливается. Хижина без окон, только с одной дверью, но в это время суток здесь довольно светло. Сквозь соломенную крышу и стены проникает солнечный свет. Летом в такой хижине достаточно воздуха и света. Остов этих жилищ деревянный, из древесины ка-ла-ны. Каждые три-четыре года крышу перекрывают, сплетают из соломы новые стены. Зима в этих широтах не слишком сурова, в холодное время года хижины утепляют с внешней стороны крашеной парусиной, а зажиточные крестьяне — разукрашенными шкурами босков, промасленными для придания им прочности и глянца. Селение Табучий Брод лежит пасангов на четыреста к северо-западу от Ара. Много лет назад по Воскскому тракту к городу Ару шла орда Па-Кура. И мы, переправившись на баркасах через реку Воск, пришли сюда этим же трактом. Тракт широкий, вымощен булыжником, как огромная стена. Через каждый пасанг на обочине возвышается придорожный камень. В общем, очень похоже на военную дорогу: достаточно широк и для колонны пеших воинов, и для многотысячного обоза с продовольствием, боеприпасами и военной техникой — вполне уместятся две-три повозки в ряд, хорошо просматривается — на несколько пасангов вперед по меньшей мере. По такой дороге можно быстро перебросить тысячи людей — на охрану ли границ, навстречу вражеским армиям или при наступлении, отправляясь на завоевание новых земель.
Турнус смотрел на меня.
— Можешь поцеловать мою чашу, рабыня, — сказал он.
Я прижалась губами к чаше в его руке. Я — рабыня. Слабая рабыня. Во власти мужчин.
За спиной Турнуса на стене висел огромный лук из гибкой ка-ла-ны с наконечниками из рога боска. Тетива не натянута, лежит возле, наготове, намотанная на желтую деревянную бобину. Рядом — массивный колчан со стрелами. Мне этот лук и не согнуть. Чтобы с таким совладать, нужна не просто мужская сила, тут требуется сила необычайная. Не только женщине — большинству мужчин с таким страшным оружием не сладить. Это традиционное оружие крестьян. Его так и называют «крестьянским луком». Еще у здешних крестьян в ходу дубина — огромная, длиной футов шесть, шириной — около двух. У стены, между желтым сундуком высотой около фута и рулоном груботканого полотна, стояли две такие дубины.
— И не отрывай губ от чаши, пока я не позволю, — велел Турнус.
Так я и замерла, склонив голову, прижавшись к чаше губами. Горианские рабыни не смеют ослушаться приказа.
— Турнус, — позвала стоявшая в сторонке на коленях плотная, крепко сбитая приземистая женщина в полотняном покрывале, его подруга из свободных. Явно недовольна.
Поблизости от хижины стояла конура, в которой Турнус держал своих девушек. Не одному же отправляться в поле!
— Молчи, женщина, — бросил Турнус.
На небольшом столике у стены лежал невзрачный бесформенный камень. Много лет назад Турнус, основавший здесь ферму, которой суждено было дать начало селению Табучий Брод, подобрал его на собственном поле. Однажды поутру он с луком за плечами, с дубиной в руках, с привязанным к поясу мешочком семян набрел на здешние места, и луга в долине Верла пришлись ему по душе. В родном селе он ухаживал за свободной девушкой и в драке переломал руки и ноги ее брату — вот и пришлось покинуть отчий дом. Девушка ушла с ним и стала его подругой. Отправились с ним и двое юношей и еще две молодые женщины, разглядевшие в костлявом верзиле будущего главу касты. Они скитались несколько месяцев, и вот однажды, преследуя стадо табуков, он попал в долину Верла и пленился здешними местами. Здесь животные переходили вброд реку. Он забыл об охоте, застолбил плодородный участок у реки и с оружием в руках стал у вбитого в землю столба — солнце подошло к зениту, потом медленно закатилось, и лишь тогда, наклонившись, он поднял с земли камень — камень с собственного поля. Теперь этот камень хранится в его хижине. Для Турнуса он стад Домашним Камнем.
— Турнус! — позвала его подруга.
Он и бровью не повел. С тех пор как она, покинув дом отца, ушла за ним из родного селения, миновали годы. Много лет. Как водится у крестьян, он оставил ее в своем доме. Она расплылась, раздобрела. Дороги назад, в дом брата, ей уже не было.
Я прижимала губы к чаше Турнуса. Он подвинул ее ближе к себе. Пришлось двинуться и мне.
Я знала: там, в конуре, он держит девушек.
Турнус силой не обижен, он из тех мужчин, кому нужно либо множество женщин, либо невероятно много — от одной. Скорее всего, подруга больше его не привлекает, а может, гордясь своей свободой, держится слишком уж независимо — вот он и не обращает на нее внимания. Мужчине проще всего разглядеть женщину, лежащую у его нот, умоляющую взглянуть на нее.
— А ты хорошенькая, — сказал, обращаясь ко мне, Турнус.
Прижавшись губами к чаше, я не отвечала.
— Как ее зовут? — спросил он у моего хозяина.
— У нее нет имени, — ответил тот.
— О, — протянул Турнус. — А хорошенькая, — добавил он. Его ладонь поползла по моей ноге.
Мелина, подруга Турнуса, сердито вскочив, вышла из хижины.
Я вздрогнула под бесстыдным прикосновением Турнуса. Губы от чаши отрывать нельзя, от его ласки мне не уклониться.
— Может, дать ей имя? — предложила Марла.
— А что, можно, — согласился, глядя на меня, один из помощников.
— Как насчет Дурочки? — спросила Марла.
Мужчины расхохотались.
— Или Нескладеха? — приставала она.
— Еще лучше, — похвалил помощник.
Как злилась я, как ревновала! Все ей с рук сходит! Заговори я вот так, без разрешения — сразу бы высекли. Она — высшая из рабынь.
— Правильно, — согласился хозяин, — она и дурочка, и нескладеха, но постепенно набирается ума, красоты и грации.
Услышав это, я залилась краской от удовольствия.
— Давай дадим ей имя, подходящее для рабыни, которая когда-нибудь научится доставлять удовольствие мужчинам.
Я не могла оторвать губ от чаши, не могла уйти от ласки Турнуса. Его прикосновения начинали возбуждать меня. Я — рабыня. Я над собой не властна.
Рассмеявшись, Турнус со своим крестьянским юмором тоже предложил два имени: оба очень выразительные, оба постыдные.
Мои бедра шевельнулись. Как я бесилась! Я — рабыня. Я над собой не властна.
Бесил меня и смех, которым приветствовали предложение Турнуса. Однако я знала: заблагорассудится хозяину дать мне такое грязное, непристойное имя — и мне придется на него отзываться. Это будет мое имя — и все.
— Давайте еще подумаем, — фыркнул хозяин. Он — не крестьянин, он — Клитус Вителлиус из касты Воинов города Ара.
Под прикосновениями Турнуса я начала совершать непроизвольные движения. Ничего не могла с собой поделать. Я — рабыня.
Хозяин взглянул на меня.
— А в предложении Турнуса что-то есть, — заметил он. Я застонала от отчаяния.
— Но, по-моему, — улыбнулся он, — стоит еще подумать. Изо всех сил пыталась я сдерживаться, не отвечать на ласку
Турнуса — и не могла. Вспомнилась Элайза Невинс, моя ослепительная соперница. Вот высмеяла бы меня сейчас! Видела бы она меня — едва прикрытая ужасающе короткой та-тирой полуголая рабыня прижалась губами к чаше, ее трогает мужчина, и она не в силах устоять. В какой стыд и унижение повергла меня сама мысль о гордой, невозмутимой, высокомерной Элайзе! Хорошо, что она не видит свою былую соперницу.
Турнус еще приблизил к себе чашу. Теперь, в этой позе, я еще беспомощнее. Руки мои сцеплены на запястье держащей чашу руки. Зубы прижаты к краю чаши.
— Хорошее имя — Марла, — поглядев на угнездившуюся в его объятиях Марлу, проговорил хозяин. — Как ты думаешь, Марла — подходящее имя для рабыни?
— О, да, хозяин. Марла — замечательное имя для рабыни, — шепнула она, целуя его шею и подбородок.
— Может, назвать ее Марла? — предложил он. Я содрогнулась.
— Но у нас уже есть одна Марла, — улыбаясь, продолжал он, глядя в ее прекрасные темные глаза.
— Да, хозяин, — прошептала она. Так какое же имя мне дадут?
— Если безымянная рабыня тебя хоть чуть-чуть интересует, — кивнув в мою сторону, обратился хозяин к Турнусу, — можешь делать с ней что хочешь.
Я застыла. Я — рабыня. Рабыня Гора.
— Но, — отвечал со смехом Турнус, — ты пришел смотреть слинов.
— Действительно, — пожав плечами, согласился хозяин.
— Ну так давай не будем терять времени, развлекаясь с рабынями. Займемся делами посерьезнее. — Турнус взглянул на меня. — Можешь оторвать губы от чаши.
Я отняла губы. Он убрал руку и встал.
Уставившись в пространство широко раскрытыми глазами, я скрипя зубами стояла на коленях. Хотелось царапать ногтями циновку.
Хозяин поднялся на ноги, встали и его помощники. Марла, надувшись, преклонила перед ним колени. Кто мы такие? Всего лишь женщины. Мужчины заняты. У них есть дела и поважнее.
Хотелось истошно вопить и кататься по полу.
На глаза мне попался Домашний Камень — талисман дома. Здесь, в хижине, где хранится его талисман, Турнус — главный. Будь он хоть ничтожным из ничтожных, будь он хоть нищим — в доме, где находится его Домашний Камень, он Убар, Без домашнего талисмана и дворец — хижина. С талисманом и хижина — дворец.
В этом доме, в этой хижине, в этом дворце хозяин — Тур-нус. Здесь он может творить что пожелает. И гости это знают. Они находятся под покровительством его Домашнего Камня.
Значит, попроси Турнус моего хозяина — и тут же получил бы меня. Не уважить такую просьбу — непростительное даже для неотесанного мужлана оскорбление и вероломство, пренебрежение приличиями и гостеприимством.
И все же, хотя и проявив ко мне несомненный и отнюдь не мимолетный интерес, Турнус не попросил меня у хозяина. Может, в открытую возбуждая меня, просто проверял моего хозяина, хотел получше разобраться, что он за человек? Мне показалось, Турнус — далеко не простачок. Мой хозяин проявил должное уважение к его дому, к нему самому. Удовлетворенный признанием его прав в собственном доме, Турнус не воспользовался возможностью обладать мною, не испросил на это разрешения — хоть оно и было бы предоставлено охотно и безотлагательно. Уверившись, что мой хозяин признает его права, он, как часто бывает, великодушно и гордо отказался ими воспользоваться. В конце концов, я принадлежу хозяину. Таким незатейливым способом двое мужчин на горианский манер продемонстрировали уважение друг к другу.
Но, как я уже знала, в подобных ситуациях мужчины Гора не только почтительны друг к другу, но и щедры.
Во время праздника, который состоится сегодня вечером, — предупредила меня Этта — будет обмен рабынями. Воины моего хозяина смогут позабавиться с местными невольницами, а мы, его рабыни, окажемся в распоряжении здешних парней. Они будут ловить нас, а нам позволяется убегать не дальше огораживающего село частокола.
Мужчины уже стояли у выхода из хижины.
Хозяин шевельнул пальцами — и Марла, вскочив на ноги, выскользнула за дверь. Его помощники отправились следом.
Я стояла на четвереньках. Глаза наполнились слезами. Я подняла голову к хозяину.
— Боюсь, я возбудил твою рабыню, — бросив на меня взгляд через плечо, сказал Турнус.
— Пожалуйста, хозяин, — прошептала я.
— Не важно. — Хозяин повернулся и спустился по ступеням. — Пошли посмотрим слинов.
Турнус взглянул на меня.
— Хорошенькая малышка. — С этими словами он тоже повернулся и вышел.
Оставшись одна, я заколотила кулаками по циновке. Вскоре в хижину вошел один из воинов хозяина, закинул мне руки за спину и связал.
— Давай, кипятись до вечера, сладенькая. Как раз к празднику будешь готова.

Глава 7. КЛИТУС ВИТЕЛЛИУС

— Не заставляй меня бежать, хозяин, — рыдала рабыня Бусинка. — Я была свободной!
— За линию! — отрезал хозяин.
Рабыня Бусинка побрела к прочерченной на земле селения Табучий Брод длинной линии. На девушке болтались лохмотья, оставшиеся от тонкой нижней рубашки, поверх которой некогда было надето роскошное платье. Теперь рукавов у рубашки не осталось, она порвалась на боку, коротко отрезанный подол, обтрепавшись, стал еще короче — сквозь обрывки проглядывало левое бедро. Ворот разодран чуть ли не до пупа. Как водится у рабынь, она шла босая.
— Куда побежим? — рыдая, спросила меня Бусинка.
— Бежать тут некуда, — ответила я. — Селение обнесено частоколом, ворота накрепко заперты.
— Не хочу я бегать, как рабыня, — закрыв лицо руками, плакала Бусинка.
— А ну не реви! — рявкнула Лена.
— Да, госпожа, — промямлила Бусинка. Лену она боялась. Первое, что с ней сделали, поставив на ее тело клеймо, — заковали в сирик и отдали Лене, чтоб та ее хорошенько высекла.
Несколько недель назад мой хозяин со своими воинами совершил дерзкий набег на лагерь леди Сабины, направлявшейся из Крепости Сафроникус к своему суженому, Тандару из города Ти — одного из Четырех Городов, составляющих Салерианскую Конфедерацию, — и выкрал даму у ее вассалов. Похищение, как и само сватовство, было вызвано политическими соображениями. Брачный контракт заключили ради упрочения торговых и политических связей между Крепостью Сафроникус и набирающей силу в землях к северо-востоку от Воска Салерианской Конфедерацией. Укрепление позиций Салерианской Конфедерации оказалось не по вкусу властям Ара — города, лежащего в северном полушарии Гора, крупнейшего центра в регионе, располагающемся между Воском и Картиусом и между Волтейскими горами и морем Тасса. Убар Ара Марленус — говорят, человек выдающегося ума и невероятного честолюбия, гордый, отважный и воинственный — видел в растущей Салерианской Конфедерации потенциальную угрозу для Ара — и для его безопасности, и для его главенствующей роли в окрестных землях. Геополитическая обстановка, при которой к северу от Воска лежало множество разрозненных мелких городишек, складывалась благоприятно для Ара. Она обеспечивала разумную стабильность, нерушимость границ, препятствовала проникновению конкурентов в сферу влияния крупного города. Рост же Салерианской Конфедерации мог подорвать владычество Ара. Увеличение числа городов — членов Конфедерации, их укрепление могло привести к тому, что в один прекрасный день они сравняются с самим Аром, а то и превзойдут его в могуществе. И тогда к югу двинутся вражеские армии и кавалерия. Много лет назад, когда смута, вызванная утратой Домашнего Камня и свержением убара Марленуса, породила в городах-данниках мятеж, который возглавил предводитель Касты Убийц Па-Кур, и Ару довелось испить горечь вражеского нашествия. Великий Ар осадили орды Па-Кура. Члены этой касты, будучи у власти в городе в те времена, проявив малодушие, сдали город. Каста эта и по сей день пользуется в Аре дурной славой. Отстояли город в тот же день. Получив поддержку некоторых северных городов, прежде всего Ко-ро-ба и Тентиса, на защиту Ара поднялись возмущенные горожане. Об этом, о героях этих событий, например о Тэрле из Бристоля, сложены песни. Прославлен в песнях и Марленус. Впоследствии он вновь взошел на престол Ара, свергнув лже-убара Сернуса. На этом престоле восседает он по сию пору. Иногда его называют убаром из убаров.
Донна, Чанда и Марла тоже выстроились у прочерченной на земле линии. Рабыню Бусинку душили рыдания.
Во времена Па-Кура Марленусу довелось воочию увидеть, какими опасностями для Ара чревато объединение городов, поэтому укрепление Салерианской Конфедерации не на шутку тревожило его. Конечно, пока еще она относительно слаба. Но Убap должен смотреть вперед. С другой стороны, Конфедерация угрожает не столько безопасности Ара, сколько его власти над окрестными городами, честолюбивым устремлениям самого Марленуса. Обширная полоса некогда необжитых земель, примыкающих к Ару с севера, меняла свой облик. Прежде от нашествия с севера Ар защищала, точно крепостная стена, простирающаяся на тысячи пасангов безводная, безлесная, невозделанная безлюдная пустыня с отравленными колодцами и выжженными засоленными полями. Однако в последние годы пустоши зазеленели. Сюда пришли крестьяне, вырыли новые колодцы. И сколько бы кто ни твердил о расширении пахотных площадей, ясно было одно: территорию осваивают для крупномасштабного наступления. Завезли сюда даже промысловую дичь и диких босков. Теперь о былом напоминало лишь название — Пустынный Край. Мы пересекли его без особых трудностей — на юг, к Ару, вела дорога. Пустынный Край, девственность и дикость которого больше не поддерживались искусственно, расцветал — и взоры Ара обратились на север. Росли и притязания Салерианской Конфедерации — северные города опасались нашествия со стороны Ара. Как бы то ни было, на чьей бы стороне ни лежала истина в замысловатой геополитической игре, поощрять рост Салерианской Конфедерации Марленус был вовсе не расположен.
Рядом с нами у линии встала Этта. Я взглянула на Бусинку. Лицо залито слезами. Босая, как и мы все. Ноги в грязи.
Клитус Вителлиус, мой хозяин, — предводитель воинов Ара. По-видимому, Марленус из Ара, убар города, возложил на него обязанность воспрепятствовать грядущему альянсу между Крепостью Сафроникус и Салерианской Конфедерацией, альянсу, скрепленному брачным контрактом между Тандаром из Ти, младшим из пяти сыновей Эбуллиуса Гайиуса Кассиуса из касты Воинов, и леди Сабиной, дочерью Клеоменеса, богатого торговца из Крепости Сафроникус.
Совершив невероятно дерзкую вылазку, мой хозяин похитил купеческую дочь. С помощью отвлекающего маневра, в котором участвовала и я, он проник в лагерь и, схватив девушку, улизнул, оставив ложный след. Охранявшие невесту воины, не мешкая, бросились в погоню по свежим следам. Пока они рыскали в окрестностях лагеря, мой хозяин вернулся туда и завладел приданым леди Сабины и ее служанками — Леной, Донной, Чандой и Марлой. Нас приковали к цепи и погнали в ночь, вслед за двумя повозками, везущими приданое леди Сабины. Леди Сабину мы нашли неподалеку, не дальше одного пасанга от лагеря. В полном облачении стояла она со схваченными стальными наручниками запястьями, обхватив руками небольшое деревце. Ее покрывала были сброшены на плечи, голову скрывал застегнутый под подбородком рабский колпак. Колпак такой конструкции не просто лишает зрения, он снабжен еще и кляпом — во внутренней его части вшито специальное утолщение с продернутыми сквозь петли шнурами, завязывающимися сзади на шее. Такие колпаки часто используют при похищении женщин, будь то рабыня или свободная. Независимо от социального статуса девушки, роль свою колпаки выполняют исправно. Перчатки леди Сабины — заметила я — сдернуты и болтаются на кончиках пальцев, стальные наручники надеты на голые запястья. Опытные похитители стараются не надевать путы поверх ткани — так надежнее. Например, связывая девушке ноги, с нее обязательно снимут чулки. Леди Сабину стерег охранник — вдруг на нее набредет рыщущий в поисках добычи слин. А стража ее в этот момент спешила по следу — в противоположном направлении. Первое кольцо в нашей цепи, прямо перед Леной, оставалось свободным.
Отстегнув застежку, отвязав шнурки, мой хозяин отбросил прочь удушающий унизительный колпак. И вот леди Сабина с открытым лицом. Отвернулась, не желая встречаться с нами взглядом. Мой хозяин, к моему удовольствию, просто схватил ее за волосы и повернул к нам, выставив не прикрытое кисеей лицо на всеобщее обозрение. Она вырывалась, но боль победила — отвернуться так и не смогла. Позволив нам наслаждаться этим зрелищем в течение целого ена, он отпустил ее волосы. Она, рыдая, бросала на нас гневные взгляды, но прятать лицо больше не пыталась. Какой теперь в этом смысл? Похоже, хозяин не намерен мириться с тем, что она примется изображать из себя скромницу. Она опозорена. Она предстала с открытым лицом.
Хозяин отступил в сторону, встав на то место, куда падал лунный свет и где Сабина могла лучше его рассмотреть.
— Кто ты? — воскликнула она. Он не ответил.
— Я леди Сабина из Крепости Сафроникус! Берегись!
Стоящий позади нее мужчина сдернул с ее плеч покрывала и бросил на землю.
— Верни мои покрывала! — потребовала она. Покрывала лежали на земле.
— Я леди Сабина из Крепости Сафроникус! — повторила она. — Кто ты? На тунике нет знаков отличия. Кто ты? — Она подергала наручники. По коре заскрежетала цепь. — Бойся моего гнева!
По знаку моего хозяина один из стоящих позади мужчин, подняв одну за другой ее ноги, снял с нее сандалии. Теперь она стояла босая, утопая ногами в пожухлой листве и ветках. Ее пробрала дрожь. Богатая, избалованная девчонка. В жизни, наверно, по улице босиком не ходила.
— Кто ты? — прошептала она. Надменности как не бывало. Она испугана. Босиком ходят лишь рабыни.
— Твой похититель, — впервые ответил ей мой хозяин.
— За меня дадут богатый выкуп, — посулила она.
Большим пальцем он приподнял ее подбородок. Теперь, без покрывал, стало видно — она красива. Тонкие, изысканные черты. Под подбородком — его палец, голова поднята высоко, очень высоко, до боли. Изящная шея. Может статься, про себя он прикидывал, какой ошейник ей больше пойдет. Темные волосы. В ночном сумраке не разглядеть цвета. Может, конечно, леди Сабина и красивее меня, но вряд ли красивее своих служанок. На рыночном помосте за нее дадут меньше, чем за них.
— Сохрани меня, воин, получишь выкуп, — проговорила она. Видно, почувствовала, что ее лицо и шею оценивают — оценивают, какая из нее получилась бы рабыня.
Он убрал руку от ее подбородка.
— Не сохранить меня ради выкупа — нерасчетливо, — уговаривала она. — Мой выкуп будет выше любой цены, что ты выручишь за меня на рынке.
Истинная правда. Хотя правда и то, что она очень красива.
— Не для того же ты напал на мою стражу, чтобы захватить девушку и надеть на нее ошейник.
— Нет, — согласился хозяин. — Из-за богатого приданого.
— Разумеется. — Она вздохнула с облегчением. — У тебя бравые ребята. Добыча неплоха. У меня богатое приданое. А выкуп за меня будет еще больше, куда больше присвоенного тобой приданого. Но верни мне мои покрывала и сандалии, ведь выкуп мой будет куда скромнее, если станет известно, как чудовищно поругана моя добродетель. Ради моего доброго имени и целости твоей шкуры наглость твоя останется нашей тайной.
— Леди Сабина очень добра, — процедил хозяин.
— Об одном прошу, — продолжала леди Сабина, — не отдавай меня в руки этим бандитам из Ара.
— Видишь ли, благородная дама, в этом-то и заключается твоя истинная ценность.
— Что это значит? — предчувствуя дурное, вскричала она.
— Впереди долгий путь, — объявил хозяин, — идти придется и сквозь чащу, и полем. Для такого путешествия тебе нужен наряд непрактичнее.
— Что ты собираешься делать? Он стянул с ее пальцев перчатки.
— Что ты делаешь! — кричала она.
— Впереди долгий путь, — повторил хозяин.
Вынув нож, он, к ее ужасу, одним махом распорол и отбросил прочь ее громоздкое платье, оставив ее лишь в нижней сорочке. Отрезал от сорочки рукава, и они упали, безвольно повиснув на скованных наручниками запястьях.
— Слин! — завопила она. — Слин!
А он, описав ножом круг, отрезал выше колена подол рубашки. Теперь и ее изящные ноги открыты всем взглядам.
— Слин! — не унималась она.
В ответ на эту вспышку гнева он отрезал подол еще выше, обнажив ноги до самых бедер, а слева отхватил лоскут так, что бедро показалось наружу. Не стоило возмущаться — ее только еще больше оголили. Теперь ноги ее обнажены даже больше, чем у Донны, Чанды и Марлы. Лена, которую, перед тем как высечь, раздели по приказу хозяйки, и я — меня раздел воин в лагере — стояли голые. Я заметила — ноги у леди Сабины красивые. Она так и кипела гневом, раздирая кору дерева, что было мочи рвалась из наручников.
— Ну вот. — Отступив на шаг, хозяин оглядел плоды своих трудов. — Теперь гораздо лучше. Не в парадном же платье пускаться в долгий пеший поход? Ты согласна, леди Сабина?
— Моя одежда, — стараясь придать голосу твердость, произнесла она. — Верни мне одежду.
В ответ он небрежно рассек ткань рубашки у нее на боку. От левой подмышки почти до самого бедра теперь зияла прореха, открывающая глазу безупречные очертания груди, плавный изгиб бедра.
— Наглец! — завопила она и отпрянула в страхе. Руки хозяина легли на ворот рубашки. — Нет! — взмолилась она. — Нет!
Он разорвал рубашку почти до самого низа — дюйма на два ниже пупка.
Она смотрела на него расширенными от ужаса глазами.
— Будут еще какие-нибудь возражения по поводу дорожного костюма? — осведомился он, положив руки ей на плечи — вот-вот и вовсе сорвет с нее лохмотья.
— Нет, мой похититель, — выдавила она.
Обернувшись, он поманил нас — пятерых скованных цепью девушек. Мы подошли.
— Прошу заметить, леди Сабина, — обратился хозяин к пленнице, — первое кольцо свободно. Его оставили для тебя.
Он приподнял висящее на цепи кольцо.
— За меня дадут богатый выкуп, — прошептала несчастная.
Кто-то из мужчин расхохотался. Она испуганно взглянула на него.
— Об одном прошу. Не отдавай меня в руки бандитам из Ара.
— Позволите представиться, леди Сабина? — осведомился мой хозяин.
— Да, — отвечала она.
Он подтянул повыше наручник на ее левом запястье, надел пониже его прикрепленное к нашей цепи кольцо.
— Я — Клитус Вителлиус, — объявил он.
— Нет! — вскричала она.
Да, судя по этому крику, имя моего хозяина в здешних местах хорошо известно.
— Только не предводитель из Ара! — простонала она.
— В Аре много предводителей, леди Сабина, — улыбнулся хозяин.
— Таких, как Клитус Вителлиус, — немного, — припав к стволу щекой, выдохнула она.
Сердце мое наполнилось гордостью. Вот какой у меня хозяин! Какое счастье — принадлежать такому мужчине!
Хозяин защелкнул кольцо на левом запястье леди Сабины. Мы скованы одной цепью. Она стала одной из нас.
— Что ты со мной сделаешь? — спросила она.
— Отведу в потайное место, в свой лагерь, помечу клеймом. Потом тебя отвезут в Ар и на каком-нибудь дешевом заштатном рынке продадут тому, кто больше даст.
Прижавшись щекой к стволу, девушка застонала, шершавую кору оросили слезы.
По знаку хозяина охранявший ее воин отстегнул наручники. Теперь она на цепи.
— Так ты не позволишь выкупить меня?
— Слишком велика твоя политическая ценность, чтобы позволить тебя выкупить.
Ценность леди Сабины и впрямь была высока. Просватав ее за Тандара из Ти, Крепость Сафроникус укрепляла связи с Салерианской Конфедерацией. Сговор этот, безусловно, был политической акцией. По словам Этты, леди Сабина и Тандар из Ти друг друга в глаза не видели, дело сладилось между их родителями и Советами обоих славных городов. Этот брак сулил леди Сабине принадлежность к высшей касте, она стала бы одной из первых дам города Ти и самой Конфедерации. Ни для кого не секрет — ей не терпелось вступить в высшее общество.
— Соответственно, — продолжал мой хозяин, — с государственной точки зрения целесообразнее лишить тебя политической значимости.
Стоящая первой в ряду скованных цепью девушек, леди Сабина застонала.
В самом деле — как рабыня политической ценности она не имеет. Ее можно будет обменять, купить или продать — как заблагорассудится хозяину. Перед законом Гора раб — не человек, а бесправное животное.
— Не отдавай меня в рабство, предводитель! — Она еще надеялась. — Сохрани меня, продай Конфедерации. Верни меня свободной — получишь несметные богатства. Вернешь меня Конфедерации — и ты, и твои люди станете так богаты, как вам и во сне не снилось!
— Благородная дама, ты предлагаешь мне предать Ар? — уточнил Клитус.
Она грохнулась перед ним на колени. Неужели убьет?
— Нет, предводитель, — прошептала она.
— Учитывая твой будущий статус, — назидательно проговорил хозяин, — неплохо бы тебе уже теперь обращаться к свободным мужчинам «хозяин». Тебе это только на пользу — попривыкнешь.
— Да, — склонила она голову, — хозяин.
— Как ты, должно быть, заметила, леди Сабина, за тобой стоит рабыня по имени Лена.
— Да, хозяин.
— Сегодня вечером ты ее как следует высекла.
— Да, хозяин.
— Дай Лене плеть, — велел хозяин одному из мужчин. Лена просияла.
— Лена, — обратился к ней хозяин, — вздумается леди Сабине замешкаться, будет задерживать караван, твоя обязанность — поторопить ее.
— Да, хозяин.
Что ж, леди Сабине не позавидуешь.
— Прости, что я высекла тебя, Лена, — заскулил а леди Сабина.
Лена яростно хлестнула ее по едва прикрытой лохмотьями спине. Несчастная отчаянно вскрикнула. И не думала, наверно, что это так больно. Уж конечно, до сих пор отведать кнута ей не приходилось.
— Лена! — взмолилась она.
— Называй девушек «госпожа», — велел коленопреклоненной купеческой дочери хозяин.
— Да, хозяин.
Лена вновь, не жалея сил, стегнула ее.
— Не бей меня, госпожа! — разрыдалась леди Сабина.
Хозяин отвернулся, заговорил с мужчинами и вскоре, не оглядываясь, зашагал через чащу. Мужчины гуськом двинулись за ним. Один остался позади — он пойдет замыкающим, в нескольких ярдах от нас, скованных цепью.
— Встать, леди Сабина! — гаркнула Лена.
Звеня цепью, леди Сабина вскочила.
— Пойдешь с левой ноги, — приказала Лена, — по моему сигналу. Потом научишься ходить на цепи красиво и грациозно. Пока от невежественной девки этого ждать не приходится.
— Да, госпожа, — отвечала леди Сабина.
— Ты готова, благородная высокочтимая леди Сабина? — полюбопытствовала Лена.
— Прости, что высекла тебя, госпожа, — ныла леди Сабина.
— Не волнуйся, дорогуша, ты свое сполна получишь, уж я постараюсь, — пообещала Лена.
— Прошу тебя, госпожа! — кричала дели Сабина.
— А тебе разрешили говорить? — спросила Лена.
— Нет, госпожа, — простонала леди Сабина. Лена дважды хлестнула ее плетью.
— Ты считаешь меня слабой, леди Сабина? — спросила она.
— Нет, нет! — рыдала леди Сабина.
— Правильно, — согласилась Лена и снова пустила в ход плеть. — Я не слабая.
Леди Сабина заливалась слезами.
— Встать прямо! — приказала Лена. — Прямее! — И ткнула ее плетью.
Глотая слезы, леди Сабина расправила плечи. Сразу стало видно, как она хороша собой. Я улыбнулась. Стоит, выпрямив спину, прелестная, соблазнительная — ну точно рабыня.
— С левой ноги, по моему сигналу, — напомнила Лена.
— Да, госпожа, — ответила леди Сабина.
— Пошли! — хлестнув ее плетью, скомандовала Лена.
Вскрикнув от боли, леди Сабина, спотыкаясь, зашагала с левой ноги.
— Быстрей! — Лена стегнула ее еще раз.
— Да, госпожа!
Мы торопливо семенили следом, пробираясь сквозь заросли — то укрытые тьмой, то залитые лунным светом, стараясь не отстать от хозяев — мужчин.

— Не хочу бегать на потеху деревенским парням, — плакала рабыня Бусинка.
— Молчи, рабыня, — отрезала Лена.
— Да, госпожа.
В четырех сотнях пасангов к северо-западу от Ара, в двадцати пасангах к западу от Воскского тракта в селении Табучий Брод, у прочерченной на земле линии стояли рабыни Клитуса Вителлиуса — и я среди них.
Крестьянские парни просто ели нас глазами. Еще бы — такие гибкие, такие аппетитные, и самое главное — рабыни! Не каждый день случается, чтобы такие красотки, да еще наложницы Воина, бегали им на потеху. Мы — рабыни. Поймают нас — должны потешить удачливого охотника.
Вокруг шло бурное обсуждение правил погони. Заключались пари. Кое-кто из парней подошел ближе к линии — рассмотреть будущую добычу.
— Ой! — вскрикнула леди Сабина. Деревенский парень похлопывал ее по ноге.
— Хороша скотинка, — облизнулся он.
— Да, — согласился его приятель.
Другой здоровяк ощупывал меня. Я попыталась было чуть высвободиться, но сопротивляться не смела. Я — рабыня. Высекут.
По другую сторону от Донны, высоко подняв голову, стараясь не замечать тискающих ее крестьянских рук, стояла Марла.
Рабыня Бусинка плакала, закрыв лицо руками. Двое местных парней — один стоя, другой сидя на корточках — глазами и руками изучали ее тело — так же спокойно и невозмутимо ощупывали бы они любую другую домашнюю скотину.
Но вот они подошли ко мне. Я закрыла глаза. Они не церемонились. Пожалуй, с телкой боска обошлись бы и то понежнее. А я? Я всего лишь рабыня.
Вот бы броситься на них, выцарапать глаза! Нет, нельзя. Могут высечь, а могут и убить. Ничего удивительного, что на Горе послушные рабыни. Непослушных просто уничтожают. На мгновение вспыхнувший в душе порыв к мятежу испугал меня. Да что это со мной? Что я, на Земле, что ли? Забыла, что это — Гор? Затмение нашло! Горианским рабыням бунтовать не положено.
Двое продолжали изучать мое тело.
Глаза наполнились слезами. Случается, рабыне шутки ради позволяют взбунтоваться, иногда даже, чтобы позабавиться, приказывают: «Бунтуй!» По щекам потекли слезы. Этому приказу, как и любому другому, надлежит повиноваться. Страшный, жестокий приказ. Налюбовавшись вдоволь, ей крикнут: «На колени!» Для того, наверно, и позволяют девушке ослушаться, чтоб слаще было потом вновь поставить ее на колени.
В общем, девушка целиком и полностью принадлежит хозяину — и этим все сказано. Я открыла глаза. Отошли, взялись за Донну.
— Ты плачешь, — шепнула мне Бусинка.
— Ерунда! — тряхнув волосами, ответила я и встала у линии. Земля далеко. Там я была такой утонченной! Писала стихи. А теперь в чужом мире, в Богом забытом поселке, стою у выведенной на земле черты. Нет больше Джуди Торнтон. Есть лишь безымянная полуголая рабыня, ждущая сигнала, чтобы броситься наутек на потеху деревенским парням. Что случилось со мной? Как я сюда попала? Кто я? Чего от меня хотят?
Я улыбнулась себе. Зато одно я знаю точно: я принадлежу Клитусу Вителлиусу, предводителю воинов Ара.
В глубине души, едва признаваясь самой себе, я не противилась. Таких мужчин я доселе не встречала.
Стоя у линии, я оглянулась — туда, где у костра в окружении местных мужчин, бок о бок с Турнусом, главой касты, земледельцем и заводчиком слинов, сидел он.
Сладостный трепет охватил меня. Один взгляд на Клитуса Вителлиуса — и тело под коротенькой та-тирой стало горячим и влажным. А он, не обращая на меня внимания, беседовал с Турнусом. Он из тех мужчин, которые устанавливают женщине — даже свободной — свои условия. Никакую женщину, будь она хоть трижды свободна, и близко к себе не подпустит, не прими она безоговорочно его условия. Не станет спорить, рассуждать, убеждать, не пустится торговаться. И свободная женщина, к ужасу своему, вдруг поймет, что она — если он сочтет нужным — должна просто повиноваться, стать безвольной и безгласной, как рабыня. Ни у кого на поводу он не пойдет. Условия его просты: женщина отдает ему себя полностью, целиком подчиняется его власти, лишается собственной воли — как рабыня, на которую он соблаговолит надеть ошейник. Даже в отношениях со свободной женщиной он всегда — к вящему возмущению жителей Ара — хозяин. И не найдется на свете женщины, которая не согласилась бы принять эти ясные, четкие, общеизвестные условия.
Вот он, мой хозяин — сидит скрестив ноги у огня, ведет с Турнусом неспешную беседу.
И все же сотни дам из самых родовитых семей Ара, многие из них — очень богатые, отчаянно искали близости с Клитусом Вителлиусом.
И я их не осуждаю. Будь я свободной женщиной Ара — тоже жаждала бы его объятий. Ни перед чем не остановилась бы, приняла бы любые условия. Как, наверно, и любая настоящая женщина. Конечно, лучше на любых условиях иметь настоящего мужчину, чем полумужчину или вообще никакого. Мужчины — хозяева. Сильному мужчине женщина обязана подчиниться. Не многим женщинам достанет сил пренебречь возможностью связать себя с настоящим мужчиной. На самом деле в глубине души каждая настоящая женщина мечтает быть покоренной настоящим мужчиной. Древний этот инстинкт неискореним — и если ты красива и женственна, он безраздельно владеет тобою.
— Раздевайся, — говорил обычно мой хозяин родовитым свободным дамам, искавшим его расположения. И женщина раздевалась, и он оценивающе разглядывал ее. Не понравится — отошлет ее, плачущую, восвояси, швырнув ей рабский балахон. Не вызовет недовольства — укажет на стоящий на полу кубок с вином рабынь, который она, преклонив перед ним колени, жадно выпьет. В эту ночь ей, точно рабыне, предстоит услаждать его плоть. Утром она, обнаженная, приготовит и подаст ему завтрак. Отдохнув, он снова потешится ею, а потом отошлет, наградив монетой — медной или серебряной, в зависимости от того, хороша ли была она ночью. И облаченная в роскошный свой наряд свободная женщина выйдет из его жилища с гордо поднятой головой. Еще бы — ее соизволил коснуться Клитус Вителлиус. Некоторые дамы утверждают, что получили от него золотую монету. На такую можно купить несколько девушек вроде меня. Иногда, не желая возвращаться домой, девушка умоляет его оставить ее своей рабыней. И тогда, отдавая себя в рабство, она скрепляет собственноручной подписью грамоту, ни отменить, ни оспорить которую отныне не в силах. Теперь она рабыня. Таких девушек Клитус Вителлиус держит около себя несколько дней, а потом дарит друзьям или продает. Интересно, жалеют ли они о своем выборе потом, когда, надев наручники, их на привязи уводят от него? Им суждено пожизненное рабство, цепи и плети — их удел, воля мужчин — закон. Что у них впереди? Унижение, рыночный помост, где их выставят мужчинам на обозрение, продадут с молотка. Потом — череда хозяйских рук, пойдут от одного к другому, а крепким хозяевам укрощать таких не впервой. Что их ждет? Тяжкий труд, жесточайшая дисциплина, тело их — всегда к услугам мужчин. А кому-то из них суждено испытать ошеломляющее чувство покорности, с трепетом осознать, что принадлежишь мужчине, что ты в полной его власти, что должна склониться перед ним; кому-то посчастливится познать любовь, безмерную, ни с чем не сравнимую любовь, что дано изведать лишь бесправной, беспомощной, порабощенной женщине. Но не об этом чаще всего думает девушка, когда ее впервые волокут на цепи на рыночный помост. Я взглянула на хозяина. Неотразим. Говорят, надеть его ошейник — мечта едва ли не каждой рабыни Ара.
Случается, свободные женщины срывают с себя покрывала. Раздирая одежду в клочья, прямо среди улицы бросаются к его ногам, моля надеть на них ошейник. Вот такой это мужчина.
Свобода — шепчутся между собой родовитые дамы Ара — не слишком высокая цена за десяток дней в ошейнике Клитуса Вителлиуса. Хоть миг побыть в его объятиях — за это и постылой свободы не жаль.
Но ведь, наверно, хоть по закону они свободны, а я — нет, такие женщины — прирожденные рабыни? А если они прирожденные рабыни, так почему их не закабалят? Если ты рождена рабыней, зачем тебе свобода? Что-то тут не так. Рабство — разве не этого они жаждут? Вот он, мой хозяин. Да найдется ли на свете женщина, которая рядом с таким мужчиной не почувствует себя рабыней? Ведь он — прирожденный хозяин. Для такого любая женщина — рабыня. Почти каждая с радостью променяет свободу на его цепи.
Вот почему женщины Ара, точно распаленные самки зверя, извиваются по ночам на своих ложах, грезя о Клитусе Вителлиусе, вспоминая во тьме его взгляд, его походку, его руки, нутром чувствуя: он — хозяин.
— Рабыни, приготовиться! — прокричал селянин. Сгорая от желания, я не отводила глаз от хозяина. Броситься бы к нему! Но за линию ступить нельзя.
Турнус походя, шутки ради возбудил меня, а удовлетворить было некому, вот я и терзалась неутоленным желанием, несчастная рабыня.
Броситься бы к хозяину! Но за линию ступить нельзя. Может, я, хоть и землянка, прирожденная рабыня? Хочу его!
Как ни стремились к этому женщины Ара, подруги у Клитуса Вителлиуса не было никогда.
Да мне кажется, никогда и не будет. Он — Клитус Вителлиус. у него есть рабыни.
Он всегда будет держать своих женщин в ошейниках. Я люблю его!
— Когда факел опустится, — объявил, поднимая зажженный факел, селянин, — бегите.
— Да, хозяин, — ответили мы.
— Потом я воткну факел в землю. Отсчитаем двести ударов сердца. — Он указал на стоящую поблизости местную рабыню. Пару лет назад работорговцы выкрали ее в каком-то поселке за сотни пасангов к западу отсюда. Турнус купил ее в Аре и, привязанную к повозке, приволок в Табучий Брод. Рослая, широкобедрая, с крупными щиколотками, голубоглазая блондинка — довольно симпатичная. Позади нее, положив ладонь на ее левую руку, стоял один из людей моего хозяина. Другую руку он просунул под ее короткую шерстяную тунику. Он будет считать удары сердца. Девушка стояла босиком, шея дважды обмотана туго завязанным обрывком грубой веревки. Так помечал своих девушек Турнус. Да, у такой, пожалуй, сердце будет биться медленно и ровно. — После двухсотого удара вас начнут ловить.
Сколько времени потребуется на то, чтобы воткнуть в землю факел и отсчитать двести ударов сердца? Пожалуй, в погоню за нами пустятся минуты через три. Я взглянула на девушку. Губы чуть приоткрыты. Я разозлилась. Млеет под рукой мужчины! Даже слегка прижалась к нему спиной! Значит, сердце будет биться быстрее. В конце концов, она рабыня, как и мы. Взяли бы боска, считали бы удары его сердца! А то вон как возбудилась, нам совсем не останется времени прятаться! Пожалуй, больше двух минут и не получится. К тому же, как только закончат отсчет времени, как только тело ее сослужит свою службу в качестве секундомера в вечернем состязании, она будет принадлежать ему, так что неудивительно, что она так возбудилась. По-моему, это нечестно. Но что сетовать! Что честно, что нечестно — решают мужчины. Как им нравится — так и сделают. Мужчины решают. Женщины подчиняются. Хозяин есть хозяин. Рабыня есть рабыня.
У правого края выстроенной вдоль линии шеренги стояла Этта. Рядом — Марла, потом Донна. Я — между Донной и Бусинкой. Дальше — Чанда, и у левого края — Лена.
— Не хочу я бегать на потеху деревенщине, — твердила Бусинка. — Я была свободной.
— Я тоже была свободной, — сказала я.
— Но теперь ты рабыня.
— Ты тоже! — выпалила я.
— Бусинка хочет еще кнута? — спросила Лена.
— Нет, госпожа, — поспешно ответила та. Лену Бусинка боялась. Почти с самого начала ее — в основном из практических соображений — поручили заботам Лены. Впереди Лены ставили на цепи, под ее надзором Бусинка обычно выполняла то, что ей прикажут.
Захватив леди Сабину, мы вернулись в лагерь, укрытый в ложбине, куда не так давно привел меня, свою новую рабыню-варварку, мой хозяин. В первый же вечер леди Сабину, сорвав с нее одежду, опрокинув навзничь, привязали, как до этого и меня, вниз головой к стволу поваленного дерева с белесой корой. В тот самый миг, когда от ее тела отняли раскаленное железное клеймо, она утратила какую бы то ни было политическую ценность. Отныне она рабыня. Отвязав, ее швырнули к ногам хозяина.
— Надо дать тебе имя. Сабина… Сабина… — задумчиво проговорил он. — А! Твое прежнее прекрасно подходит для рабыни.
— О, нет, нет, хозяин! — разрыдалась она.
— У тебя было очень удачное имя. Казалось бы, имя свободной женщины, но в нем пряталось имя рабыни. Теперь его секрет раскрыт, ты можешь, не таясь, носить свое истинное имя, то, которое подходит тебе лучше некуда. И я властью хозяина нарекаю тебя…
— Прошу тебя, хозяин! — Ее душили слезы.
— …Бина! — провозгласил он.
Она рыдала, спрятав лицо в ладонях. Горианское слово «бина» означает бусы рабынь.
— Надеть на рабыню Бусинку сирик! — приказал хозяин. И тут же на шее его новой рабыни защелкнули легкий блестящий ошейник. С него свешивалась цепь с наручниками — их надели на ее тонкие запястья — и на скользящем кольце изящные браслеты для щиколоток, в которые и заключили прелестные ножки рабыни Бусинки. Теперь она совершенно беспомощна, скована в движениях и очень красива. На меня сирик никогда не надевали.
Обнаженная, спутанная сириком, она пала на колени перед хозяином и подняла на него глаза. На ноге ее красовалось свежее клеймо — обычное на Горе, изображающее будто бы вычерченную от руки первую букву слова «кайира», что по-го-риански значит «рабыня». Ее била дрожь. Теперь от тысяч сестер по несчастью ее не отличает ничто. Она в рабстве, как и они.
— Здравствуй, рабыня Бусинка, — проговорил хозяин.
— Здравствуй, хозяин, — как и подобает, она откликнулась на свое имя.
Они смотрели друг на друга: он, улыбаясь, — сверху вниз, она, дрожа, — снизу вверх. Он ее хозяин.
— Может, помнишь, Бусинка, — заговорил он, — как несколько дней назад в один прекрасный вечер некая свободная женщина сурово наказала рабыню?
— Ты знаешь об этом? — удивилась она.
— Мы следили за лагерем, все видели, — пояснил хозяин, поглядывая на коленопреклоненную, скованную сириком девушку. — Выпороли ее как следует.
— Да, хозяин, — прошептала Бусинка.
— Насколько я помню, преступление рабыни заключалось в том, что ей захотелось мужских объятий.
Выпрямив спину, как и положено прелестной рабыне, Лена стояла рядом.
— Да, хозяин, — подтвердила Бусинка.
— Безусловно, — продолжал Клитус, — свободная женщина вольна наказывать рабынь.
— Да, хозяин.
— Но с тех пор свободная женщина сама стала рабыней. И теперь находится здесь, в лагере.
— Да, хозяин.
— И наказанная ею рабыня тоже здесь.
— Да, хозяин, — отвечала, дрожа, скованная цепями девушка.
— А тебе хочется оказаться в объятиях мужчины? — спросил он.
— О, нет! Нет, хозяин! — вскричала Бусинка.
— Так, — протянул хозяин. — Значит, и в этом лагере есть рабыня, виновная в преступлении.
— Кто она, хозяин? — спросила Бусинка.
— Ты!
— Нет! — вырвалось у нее.
— Ты! — повторил он.
— В чем мое преступление?
— В том, что не желаешь мужских объятий. Она ошеломленно воззрилась на него.
— Видишь ли, — продолжал он, — в нашем лагере не желать мужчин — преступление для девушки.
Хозяин обратился к одному из мужчин: — Принеси Лене плеть! — И, повернувшись к Бусинке, объявил: — Рабыня, за свое преступление ты будешь наказана.
— Я готова, хозяин, — отчеканила Лена.
— Не забывай эту порку, — выговаривал Бусинке хозяин, — ты должна хотеть мужчин. К тому же тебе полезно на себе испытать, что значит быть битой. Как ты поступила с Леной — так она теперь поступит с тобой. Может, получше осознаешь, что ты ей сделала. Может, пожалеешь, что не была добрее.
— Она пожалеет, хозяин, — пообещала Лена, облизнув губы.
— А теперь оставляю тебя на милость Лены, — объявил хозяин. — Будем надеяться, что твои будущие хозяева и хозяйки будут относиться к тебе добрее, чем относилась к своим рабыням леди Сабина из Крепости Сафроникус.
— Не оставляй меня с ней, хозяин! — закричала Бусинка. — Она убьет меня! Убьет!
— Вполне возможно, — бросил хозяин, уже совсем было собираясь уйти, но вдруг снова повернулся к испуганной коленопреклоненной рабыне. — А еще, — добавил он, — памятуя о твоем характере и о твоем прошлом, надеюсь, что эта порка станет для тебя чем-то вроде посвящения в рабыни. — Он бросил на нее суровый взгляд.
— Да, хозяин, — не отрывая от него глаз, проронила она.
— Когда тебя высекут, тебя снова спросят, хочешь ли ты мужских объятий. Полагаю, ты дашь утвердительный ответ. Если же нет — тебя высекут опять, а потом снова и снова — и будут бить всю ночь.
— Я дам утвердительный ответ, хозяин, — прошептала Бусинка.
Хозяин повернулся и пошел прочь. Ушли и все мы, оставив ее наедине с Леной.
— Ну а теперь ты хочешь мужчину? — схватив Бусинку за волосы, спросил ее хозяин немного погодя.
— Да, да, да, да, хозяин! — рыдая, твердила несчастная. С нее сняли сирик.
— Иди к мужчинам! — приказал хозяин.
— Да, хозяин.
И она поползла на четвереньках, протянула руки к одному из воинов, подняла на него полные слез глаза, моля: «Прошу тебя, хозяин, возьми Бусинку».
Тот, схватив за волосы, поволок ее в темноту. В этот вечер мы не ложились, пока Бусинка на коленях не попросила каждого из воинов обладать ею. Последним, вняв ее мольбам, ею овладел хозяин. А потом, снова надев сирик, ее швырнули к скале. К ней пробралась Этта и, укрыв попоной, принялась баюкать и утешать, приговаривая: «Бедная рабыня».
А мы, рабыни, отправились спать.

— Бегите! — крикнул, опуская факел, мужчина.
Мы бросились врассыпную.
Бешено озираясь в темноте, хватая ртом воздух, я остановилась среди стоящих на сваях соломенных хижин, ярдах в пятидесяти от линии.
Факел уже воткнули в землю. Рабыня Турнуса с затянутой на шее вместо ошейника веревкой, закрыв глаза, откинулась назад, прижавшись к держащему ее мужчине. Голова ее покоилась у него на плече. Его рука крепко прижата к ее телу. Он отсчитывал удары сердца, но голоса его я не слышала.
Оглянувшись, я бросилась дальше по длинному проходу между хижинами. Рука наткнулась на бревна частокола. Я прижалась щекой к гладко оструганной древесине. Не отрывая ладоней от дерева, отступила на шаг, глянула вверх. Футов на восемь над головой — остроконечные вершины кольев. Прижавшись к ограде спиной, я вгляделась в темноту. Узкая немощеная улочка. Ближе к центру, на пятачке вокруг костра сидят мужчины, лица освещены сполохами пламени. Но вот юноши уже нетерпеливо поднимаются на ноги.
— Некуда бежать! — стенала очутившаяся рядом со мной Бусинка.
— Мы рабыни, — отрывисто бросила я. — Все равно попадемся.
Поплевав на ладони, парни вытирали их о себя — чтобы руки не скользили, когда придется хватать добычу.
На меня — я знала — охотников хватало. Зрители заключали пари: кому удастся притащить меня в круг, очерченный у факела. Спорили и на других девушек. Двое — рыжий громила и юркий темноволосый — поспорили, кто добудет Бусинку.
Я увидела вползающую в хижину Чанду.
Бусинка, отвернувшись от меня, бросилась бежать вдоль частокола.
Я кинулась следом, свернула к хижинам и вдруг обмерла от страха — совсем рядом, меньше чем в футе от меня, послышалась бешеная возня. Вскрикнув, я зажала руками рот. Из-за мощных перекладин на меня смотрели десятки налитых кровью глаз — я попала в один из поселковых загонов для слинов. Прижимаясь мордами к бревнам, звери грызли перекладины. Оступаясь и спотыкаясь, я попятилась назад. И снова бросилась бежать.
Ни Марлу, ни Этту, ни Лену я не видела. Исчезла куда-то и Бусинка.
Вдруг из-под брошенного куска рогожи показалась белая лодыжка. Донна.
— Прикройся, рабыня, а то вмиг найдут! — сердито крикнула я, натягивая на нее рогожу. Донна скорчилась, дрожа, прикрыв руками голову. Тоненькая, с маленькой грудью и стройными ногами, темноглазая, темноволосая, Донна, хоть и носила земное имя, родилась, как успела я понять, на Горе. Немало горианских имен, как и многие слова в языке Гора, явно пришли сюда с Земли. Прежде Донну звали Таис. Рабыней она стала в восемь лет, но пригодной для мужчин ее сочли лишь в семнадцать, тогда на ее тело поставили клеймо. Имя Донна было сначала ее рыночным именем. Выставляя девушек на продажу, им часто дают имена — так аукционисту проще расхваливать товар. К тому же, когда у стоящей на помосте девушки есть имя, торги идут оживленнее. Я думаю, имя придает процессу купли-продажи остроту, делает товар менее обезличенным. «Взгляните-ка, щедрые покупатели, на Донну! Какое тело! Ну разве Донна не красавица? Встань прямо, Донна. Ну, почтенные покупатели, какую цену мы назначим за Донну?» Возможно, первую Донну в ошейнике и в цепях привезли сюда с Земли. Имя ее понравилось хозяевам, показалось вполне подходящим для рабыни, и с тех пор время от времени так называют невольниц — иногда местных, иногда рожденных на Земле. Таис — слишком изысканное имя для рабыни. Потому прелестную семнадцатилетнюю горианскую девушку и продали в Ко-ро-ба, дав ей имя Донна — рабские имена подзадоривают покупателей. Кстати сказать, многие земные имена на Горе дают только рабыням. С точки зрения мужчин Гора, земные женщины годятся лишь в рабыни. Но Донна, хоть ее и признали вполне подходящей для мужчин, была продана в Ко-ро-ба заезжему торговцу Клеоменесу из Крепости Сафроникус — он взял ее с собой и подарил леди Сабине, своей избалованной дочери. Так она стала рабыней женщины. До той ночи, когда над ней, прикованной на цепь вместе с нами, надругались двое воинов моего хозяина, Донна была девственницей. С тех пор время от времени ей приходилось удовлетворять мужскую похоть, но из всех девушек Клитуса Вителлиуса больше всего от мужчин доставалось Марле, Этте и, как ни странно, мне. Чем красивее я становилась, тем чаще меня насиловали, а чем чаще меня насиловали, тем красивее я становилась. Мне кажется, я понимала, что мешает Донне. Она боялась мужчин. Конечно, рабыня должна их бояться — в разумных пределах, но, кроме того, в них нужно видеть источник наслаждения. Робость и неуверенность в себе, от которых все никак не могла избавиться Донна, порождались, мне кажется, страхом, что она не сумеет доставить мужчине удовольствие. Одно дело, когда, опрокинув навзничь, тебя насилуют, и совсем другое, когда тебе лениво бросают: «Сделай мне приятно!» Часто вся ответственность за это «приятно» ложится на нежные, хрупкие плечи рабыни. Ей — и именно ей, зависимой, подневольной — приходится изо всех сил стараться, ублажая господ. Едва поняв, насколько течение моей жизни на Горе зависит от умения доставлять мужчинам наслаждение, я бросилась к Этте, умоляя научить меня. Помощь ее была неоценима, она научила меня многому, до чего сама я в жизни не додумалась бы. Ей довелось, обучаясь женским премудростям, провести несколько недель в бараках Ара, куда, недовольный такой недотепой, отправил ее Клитус Вителлиус. Училась она усердно и когда вернулась, к утру стало ясно — продавать ее не придется. Азами искусства рабынь она овладела. Искусство это, надо заметить, непросто, весьма замысловато и многогранно, в нем причудливо переплелись множество тонкостей — и бытовых, и сексуальных, и психологических. А еще — изыски в области кулинарии, косметики, пластики. Не чуждо оно и некоторого артистизма. Точно художник или музыкант, рабыня непрестанно совершенствуется, творя красоту и радость — для себя и своего хозяина. Я усвоила основы быстро. Донна — нет. Может быть, я более практична. А может, я по натуре рабыня, а она — нет. Я — землянка. Мужчины Гора считают земных женщин прирожденными рабынями. Может, я и есть прирожденная рабыня. Наверно, в этом и заключается разница между Донной и мной. Хотя, как мне кажется, все женщины, как и я, прирожденные рабыни. Я уверена — Донна научится. Она красива. Ей бы только немного освоиться. Да еще, чтобы в женщине проявилась рабыня, нужен хороший хозяин.
В центре поселка послышались крики. Погоня началась.
— Не бойся, Донна, — зашептала я, — бить не будут. Ну, долго не будут, во всяком случае. По-настоящему стараться и не придется. Всего лишь крестьянские парни — толком и не знают, где у женщины что.
И я бросилась бежать между темными хижинами.
Так хотелось надеяться, что сказанные Донне слова окажутся правдой! Конечно, где уж крестьянам знать, как обращаться с рабынями! Ни терпения, ни умения не хватит, чтобы взять от девушки все. Не думаю, скажем, чтоб им оказалось по силам довести меня до смиренного, унизительного рабского экстаза. И все же неподдельный страх сжимал сердце. Они могут сделать мне больно. Как грубо, бесцеремонно ощупывали они мое тело тогда, у линии! Рядом с ними я такая слабая, хрупкая, к тому же они от похоти себя не помнят! Я для них — животное. Тут любого зверства жди. Могут сделать больно. Могут пустить по кругу. Могут отхлестать веревкой, если не понравлюсь.
Мимо промчался мужчина. Отпрянув в тень, я схоронилась под хижиной, среди свай.
Нет, им в руки лучше не даваться. Но вокруг частокол. Прятаться некуда.
Вдалеке послышался крик. Кого-то поймали. Кого?
Не хочу, чтоб на шею накинули веревку. Не хочу, чтоб волокли в освещенный факелом круг.
Мимо прошли двое с факелами. Я затаилась между сваями.
Вдруг в стойле, ярдах в пятидесяти, завозился, шипя и повизгивая, слин. Мужчины бросились к загону. Слина что-то встревожило. А вдруг девушка?
Приближаются. Один высоко поднял факел. Снова, затаив дыхание, я прижалась к свае. Пронесло.
Остановились в нескольких ярдах, у хижины. Свет от высоко поднятого факела упал на рогожу — на вид просто груда тряпья. Стоят у самой рогожи, едва не касаясь ее ногами. Стоят, мучители, не шелохнутся. Донна, наверно, слышала приближающиеся шаги. Не уходят. Девчонка обмирает, наверно, от страха — обнаружили ее, не обнаружили? Должно быть, предчувствуя дурное, напряглась от ужаса, сжалась в комок под рогожей. А они стоят и стоят, не двигаясь, уже чуть ли не минуту. Ей там, наверно, слышно потрескивание факела. Знают они, где она? Забавляются, растягивая пытку? Переглядываясь, постояли еще, и вдруг, издав торжествующий возглас, один из них сдернул рогожу и, подхватив за ногу и за руку отчаянно визжащую Донну, поднял ее над головой. Она беспомощно забилась в его руках. «Поймал!» — прокричал удачливый охотник. «Поймал!» — послышалось из загона, к которому минуту назад привлек преследователей потревоженный слин. Со стороны загона, толкая перед собой Лену, появился парень. Левой рукой он крепко держал ее левую руку, а правой, выворачивая за спиной, тянул вверх правую. Платье с нее почти стянули, оно болталось вокруг бедер. Голова запрокинута, лицо перекошено от боли.
— Пожалуйста, хозяин! — плакала она. Лена — крупная женщина, гораздо выше меня. Из всех нас — самая сильная. На Бусинку она наводит ужас. Но в руках мужчины, пусть даже и просто полного сил мальчишки, она выглядела хрупкой, невесомой и беспомощной — рабыня как рабыня. Я прикусила губу. Мужчины — наши хозяева. За парнем, поймавшим Лену, шли еще четверо, двое несли факелы. Тем временем тот, которому досталась Донна, перебросил ее через левое плечо и крепко прижал мускулистой ручищей. Ее голова болталась за его спиной.
— Ну-ка, посмотрим на твою добычу, — кинулся к нему один из четверых.
— Свяжи ей ноги, — попросил тот, что держал на плече Донну.
Один из парней обрывком веревки стянул лежащей на плече победителя Донне лодыжки.
— Кто сегодня твой хозяин? — Парень, державший Лену, подтянул ее вывернутую за спину правую руку еще выше.
— Ты! Ты, хозяин! — кричала она. — Сегодня мой хозяин ты!
— Привяжите ее за щиколотку, — бросил он. К ее левой щиколотке привязали повод. Привязать девушку за лодыжку — жестокая мера. Стоит хозяину набить руку — сможет делать с несчастной все что угодно, скажем, в мгновение ока девушка окажется у его ног в любой позе, какая только ему заблагорассудится. После того как Донне связали ноги, парень с хохотом скинул ее с плеча. Кое-как смягчив падение руками, она грохнулась на землю. За ней через его плечо тащился длинный конец веревки, которой стянули ее лодыжки. Схватив веревку примерно в футе от ее связанных ног, победитель подтянул ее ступни дюймов на шесть вверх. Она лежала на животе.
— Вот моя добыча, — похвастался он. — Перевернись! — Это уже Донне.
Она повернулась на спину. Он не отпускал веревку. Ее связанные ноги поднялись на фут.
— Вот, друзья. — Да он просто сияет от радости! — Вот моя добыча.
— Красотка! — похвалил кто-то.
— Красотка! — подтвердил победитель. Он гордился Донной. И я его не осуждаю. Она и в самом деле была хороша. Завидная добыча.
— Я хочу ее, — сказал один из парней.
— Право первенства за мной, — ответил герой дня, — но я не жадный, со всеми поделюсь!
Широкая душа! В ответ его приятели шумно возликовали. Лежа на спине со связанными, подтянутыми веревкой вверх ногами, Донна беспомощно извивалась.
— Ну, а как вам моя добыча? — спросил тот, что у загона слинов поймал Лену. Зажав в кулаке привязанный к ее лодыжке повод, он отступил на шаг и, наклонившись, повел рукой, приглашая полюбоваться полуобнаженной Леной. Должна признать, тут тоже было чем хвастаться. Такие девушки этим увальням попадаются не каждый день. Как-никак собственность воина.
— Ну и как же нам судить, хороша она или нет? — спросил кто-то из зрителей.
— А вот так! — сдернув с ее бедер остатки одежды, предложил другой. Взрыв смеха. Лена была дивно хороша.
— Но она стоит! — все упорствовал первый.
— На живот или на спину? — с готовностью откликнулся удачливый охотник.
— И так, и так! — закричали несколько голосов.
Одно ловкое движение — и, послушная привязанному к лодыжке поводу, Лена уже в горизонтальном положении. Победитель с гордостью демонстрирует ее стати в разных ласкающих мужской взгляд позах. Гориане говорят, что оценить по достоинству красоту женщины можно, лишь когда она распростерта у ног мужчины. Юнцы с возгласами восхищения захлопали себя по бедрам. Но вот они повернулись к Донне. Та вскрикнула. С нее тоже сорвали одежду. Лодыжки по-прежнему связаны.
— В круг, к факелу! — закричал кто-то.
— Вставай, девка! — скомандовал Лене ее повелитель. Вся в грязи, она кое-как поднялась на ноги.
— Еще троих поймать осталось, — послышался голос. Одну — я знала — поймали еще до этого. Я сама слышала крик несчастной. Кто она? Донна и Лена попались на моих глазах. Если осталось всего трое, значит, где-то успели схватить еще одну из нас — неизвестно кого.
— Давайте оттащим этих к факелу, — предложил кто-то из юнцов, — свяжем хорошенько и поищем остальных.
Двое, у которых добыча была уже в руках, заколебались.
— Можете их угольком пометить, — увещевал, указывая на Донну и Лену, их товарищ.
— Ладно! — решился первый.
— Согласен! — гаркнул второй.
Лену, дергая за привязанный к левой лодыжке поводок и придерживая за правую руку, повели прочь. Донне повезло меньше: ее, со связанными ногами, просто поволокли по земле на веревке. И вот уже вся процессия — и преследователи, и угодившие к ним в лапы беспомощные жертвы — исчезла в проеме улочки.
Дрожа, я замерла в темноте среди свай. Не хочу, чтоб меня поймали!
В мозгу созрел отчаянный план. Крадучись, стараясь держаться в тени, где бегом, где ползком, я двинулась в темноту, пытаясь по возможности пробираться под хижинами, между сваями. Дважды совсем рядом прошли люди с факелами. Каждый раз я испуганно кидалась во тьму. Потом пришлось броситься на землю ничком. Не дальше чем в десяти ярдах я увидела Чанду. Пролетела мимо как сумасшедшая, кинулась вдоль по улице. На запястье — обрывок веревки. Около фута длиной, с петлей на конце — видно, привязали, чтобы вести в круг. Я замерла, вжавшись в землю. Следом за ней появились двое с факелами.
— Я первый ее заметил, там, в хижине, — говорил один. — Первый прижал ее к полу и надел веревку. — Подняв факел, он оглядывался по сторонам.
— Хватит спорить, — отвечал другой, — ловить давай.
— Ладно.
Да, воины девушку так просто не упустили бы. От воинов девушки не убегают.
Надеюсь, Чанде удастся скрыться.
Я снова тронулась в путь, по-прежнему стараясь пробираться под хижинами, по-прежнему то и дело пускаясь ползком. Ни к чему оставлять следы — изящную ножку рабыни узнают сразу. В какой-то миг я едва удержалась от крика: путь к желанному убежищу лежал через погруженную во тьму улицу, ведущую к центру поселка, и, взглянув вдоль нее, ярдах в ста я увидела костер. Вокруг сидели мужчины — и местные, и мой хозяин со своими людьми. Распластавшись по земле, я переползла на другую сторону и, вздохнув с облегчением, скользнула в спасительную тень под хижинами.
Снова в безопасности. Надолго ли?
Пожалуй, по следам вряд ли найдут. Тут по всей деревне следы босых женских ног — не только моих, здешних рабынь — тоже.
В таком многонаселенном, вдоль и поперек исхоженном поселке проследить девушку по следам, особенно ночью, при свете факела, почти невозможно — на наше счастье, натасканные охотничьи слины в погоне не используются. Таковы условия игры: не сумеют преследователи сами нас разыскать — не смогут потешиться с нами этой ночью. Наш выигрыш — спасение от их грубых рук. И я решила — надо бежать.
Наконец, таясь во тьме, я добралась до вожделенной цели — той окраины села, где стал лагерем мой хозяин со своими людьми, — и поползла среди мехов — на этот раз шатров не разбивали.
Невдалеке послышались неверные шаги и женские рыдания.
— А ну, шевелись, женщина! — раздался голос.
— Да, хозяин, — прозвучало в ответ.
Я застыла едва дыша, сжалась в комок, не смея шелохнуться. Справа, всего в нескольких ярдах, показались какие-то фигуры — человека три. Взгляни они в мою сторону — наверняка бы заметили. Но нет, прошли мимо. Я решилась чуть приподнять голову. Обогнули лагерь, прошли вдоль частокола, повернули к центральному пятачку. Вот она, Чанда. Еле ковыляет, руки связаны за спиной — веревка, что висела на запястье, теперь использована по назначению. Сдернутое платье болтается на бедрах. Плачет. В волосы вцепилась мужская рука, тянет ее вперед что есть мочи. Не терпится им. Тащат волоком, и дела нет, что бедняжка еле поспевает перебирать ногами. Да, ей не позавидуешь. Вырвалась от них, убежала — вот они и взбеленились. Сомневаться не приходится — за такую дерзость они с нее семь шкур спустят. Мужчины строптивости не прощают. Надеюсь, слишком сильно бить не будут. Я видела, как ее притащили в очерченный у факела круг, как связали по рукам и ногам. Потом обгорелой деревяшкой намалевали что-то на ее теле — видно, пометили свою добычу. Этой ночью она будет принадлежать им.
Я заползла в меха, что служили ложем моему хозяину, и наконец вздохнула свободнее.
Неподалеку перекликались мужские голоса.
— Сколько еще сучек на свободе?
— Две.
Значит, кроме меня, не поймана еще одна. Кто же? Я зарылась в меха с головой. Здесь не найдут. Кому придет в голову, что рабыня осмелится прятаться в хозяйских мехах? Да и не решатся эти деревенские увальни шарить по мехам воина. Нет, им жизнь дорога. Так что я спасена. Может быть, во всем поселке это единственное безопасное место. Молодец я! Меха хранили пьянящий запах его тела. Эта волшебная аура обволакивала, кружила голову. Я пригрелась, почувствовала себя защищенной. Нахлынуло возбуждение. Был бы он сейчас со мной! Какими изысканными рабскими ласками одарила бы я его! Как самозабвенно служила бы ему — как лишь ничтожной рабыне под силу. Да, я люблю его. Потому ли я его рабыня, что люблю, или люблю, потому что рабыня? Я улыбнулась. Люблю я его или нет — я рабыня. Принадлежу ему целиком и полностью. Таковы законы этого мира. В его власти делать со мной что угодно. Я бесправна. Все решает он. Он — все. Я — ничто. Он — хозяин. Я — рабыня. Нет тут причины, нет следствия. Я — рабыня, и я люблю. Но наверно, не будь он так силен и властен и не будь я так беспомощна в его руках, вряд ли я смогла бы его так любить.
Снова послышался шум, и снова я замерла в неподвижности. Победные, ликующие мужские голоса. Мгновение спустя я осмелилась выглянуть наружу. Еще одну схватили. Думают, попытается убежать? Так вот это кто. Бусинка. Дюжий детина, взвалив на плечо, тащит ее в круг к факелу. Ноги стянуты веревками от лодыжек до самых бедер выше колена, руки связаны за спиной да еще прикручены к телу. Идущий впереди парень держит привязанную к ее шее веревку, еще один шагает позади, тоже с веревкой, обмотанной вокруг ее левой щиколотки. Целой бандой охотились. Спугнули, наверно, ее из убежища, а потом загнали, как перепуганную насмерть самку табука.
Значит, теперь осталась я одна. Да, ловкости и изобретательности мне не занимать!
Целый ан — да даже дольше! — недвижно лежала я, зарывшись в меха. Иногда мимо проходили юные охотники, но в наш лагерь носа не совали, даже границу его пересечь не решались. Один, неся факел, прошел ярдах в двух-трех от меня, но я не шевелилась. И он не притронулся ни к мехам моего хозяина, ни к каким другим.
Счастливая, разомлевшая, лежала я, закутавшись в меха. Ускользнула! Может, конечно, хозяин будет недоволен, что я спряталась в его мехах. Тогда меня свяжут и высекут. Но все же не думаю, что моя смелость и находчивость раздосадуют его. Знаю: я, бедная рабыня, перед ним как на ладони, прозрачна как стекло. Но только каким-то загадочным образом за последние недели и я больше узнала о нем, научилась распознавать его настроения, предугадывать реакции. Может, дело всего лишь в том, что рабыням свойственно ловить малейший взгляд, малейший жест хозяина, может, эта вечная настороженность вполне естественна для девушки, принадлежащей мужчине: и благополучие, и сама жизнь ее зависят от того, сумеет ли она угодить. Не знаю. Может, это нормальная для разумной девушки бдительность. Только нет ли в этом чего-то большего? Какой-то глубинной подсознательной связи между двумя? Он становился мне все ближе, все понятнее. Пару дней назад, взглянув на него, я вдруг почувствовала, что ему хочется вина, а не паги. Я принесла вино и склонила перед ним колени.
— Может ли девушка предложить хозяину вина? — спросила я.
Он резко вскинул голову.
— Да, рабыня. — И принял чашу.
Временами я чувствовала на себе его взгляд. Однажды, ранним утром, лежа рядом с другими девушками, прикованная на цепь, я проснулась, но не подала виду, что не сплю. Полуоткрыв глаза, я увидела — надо мной стоит он. Накануне вечером он коснулся моих волос, почти нежно, а потом, словно разозлившись на самого себя, ударил меня наотмашь и отослал к Этте — работать. Но меня это не опечалило.
Два дня назад я осмелилась пойти за ним за частокол. Он сидел на камне, один, взгляд скользил по поросшей травой равнине.
— Подойди сюда, рабыня, — позвал он.
— Да, хозяин. — Я встала перед ним на колени, потом приклонила к нему голову. Он позволил.
— Небо, трава… красиво, да? — проговорил он.
— Да, хозяин, — ответила я. Он взглянул на меня.
— И ты красивая, рабыня.
— Девушка рада, если хозяин доволен ею, — потупилась я.
— Почему из женщин Земли получаются хорошие рабыни? — задумчиво спросил он.
— Может быть, — глядя ему в глаза, отвечала я, — потому что из мужчин Гора получаются хорошие хозяева.
И снова он переключился на созерцание травы и неба. Долго сидел недвижимо. Потом встал, будто сбросив наваждение, будто вновь обретя сознание, отрешившись от красот природы, чуждый сантиментам мужчина, а у его ног — я, женщина. Мы одни. Вокруг — море травы. Он стоит у камня. Я перед ним — коленопреклоненная. Он опустил на меня глаза.
— Земная женщина, — сказала я, — готова служить своему хозяину-горианину.
Рассмеявшись, он склонился ко мне и, схватив за плечи, резким рывком опрокинул навзничь в траву. В миг отброшена в сторону та-тира, и — радуйся, земная женщина! — он взял свою рабыню.
Меха откинуты.
— Я знал, что найду тебя здесь, — сказал он.
— Надеюсь, хозяин не сердится.
Накануне вечером он коснулся моих волос, почти нежно. А потом, словно разозлившись на самого себя, ударил наотмашь и отослал к Этте — работать. Из разбитой губы сочилась кровь, но меня это не опечалило.
— Умоляю переспать со мной. — С этими словами следующим утром я пала перед ним на колени.
— Переспи с ней! — злобно взглянув на меня, бросил он проходящему мимо воину и отвернулся в сердцах.
Воин обнимал меня, а я улыбалась. Да, я вывела хозяина из равновесия. Да, он старается побороть свои чувства ко мне, унять вожделение. Сама того не желая, я вскрикнула от наслаждения, не в силах совладать с собой, вонзила ногти в тело обнимавшего меня воина, извиваясь, зашлась в крике — помимо моей воли мысли о хозяине вытеснил из сознания неодолимый, всесокрушающий рабский оргазм.
— Может, высечь тебя? — сказал мне хозяин, когда все было кончено.
— Хозяин поступит так, как ему будет угодно, — проронила я.
Недоволен — слишком уж упоенно отдалась я воину. Но что я могла с собой поделать?
— Рабыня, — бросил он чуть позже, встав надо мной.
— Да, хозяин, — пристыжено глядя на него снизу вверх, отвечала я. — Я рабыня.
Он отвернулся и раздраженно зашагал прочь. Подозвал Марлу. Она поспешила к нему — утолить его желания. Будем объективны: она красивее меня. Огромные темные глаза, тонкое лицо, дивная фигура. К тому же прирожденная рабыня. И все-таки, мне кажется, заставить хозяина забыть меня ей так и не удалось. Конечно, я боялась ее. Серьезная соперница. Я бесилась, я исходила ненавистью. Да и она ко мне особой привязанности не питала. Какие имена для меня выдумала: «дурочка», «нескладеха»! Так до сих пор и нет у меня имени. Но пусть сейчас, похоже, хозяин очень увлечен Марлой, пусть она, без сомнения, его любимая рабыня, все же мгновений нашей близости, того безмолвного, в словах не нуждающегося понимания, что возникало временами между мной и обладающим мной мужчиной, из его памяти ей не стереть. Как разозлило его наслаждение, что испытала я в объятиях его воина! Я всего лишь рабыня и над собой не властна. И все же он злился. Сам велел ему взять меня. И все же злился. И это увлечение Марлой — такое внезапное, какое-то слишком уж чрезмерное — будто силится показать мне свое безразличие. Я улыбнулась себе. А что, если просто ревнует? Что, если с помощью прелестной Марлы пытается выкинуть меня из головы? Конечно, она красивее, но в таких тонких материях, случается, все становится с ног на голову. Словно фрагменты головоломки, вдруг, как по волшебству, совпадут человеческие души и нежданно-негаданно сложатся в чарующий, неразличимый в разрозненных осколках узор. При всем своем очаровании Марла — не я. Вот и все. Так просто. Она — не я. Я, а не она, единственная. Я знаю — ему судьбой назначено быть моим Хозяином. А его, наверно, все больше пугает мысль, что именно мне назначено судьбой быть его Рабыней. Л он не желает, чтобы мысли обо мне занимали его больше, чем мысли о других девушках. И все же я почти уверена — хочет он того или нет, я становлюсь для него чем-то большим, чем просто еще одна соблазнительная бабенка с его цепью на запястье.
Стоя у мехов, он стащил с себя тунику.
— Сними та-тиру, — это мне. Я села, отстегнула крючки, через голову стянула лохмотья и отбросила в сторону. Он лег рядом. Укрыл нас обоих мехами.
Где-то — далеко-далеко, там, где у факела очерчен круг, там, где, не щадя пойманных красавиц, деревенские парни тешились своей добычей, — слышались крики.
А меня обнимал хозяин. Я застонала от наслаждения.
В темноте я почувствовала на себе его взгляд.
— Ты отдашь меня деревенским? — предчувствуя недоброе, спросила я.
Не хотелось, чтоб связали, чтоб тащили к факелу. Я ускользнула от них — взбесятся не на шутку. Даже не представляю, что со мной сделают.
— Нет, — ответил он в темноте.
— Значит, — теперь дышалось свободнее, — я от них убежала.
— Но не убежала от меня.
— Нет, хозяин, — я прижалась к нему крепче, — от тебя не убежала.
— Ловкая ты, — заметил он. — И храбрая. Спрятаться в мехах собственного хозяина, никого не спросив, — тут смелость нужна. За такую смелость рабынь нещадно бьют.
— Да, хозяин.
— Но я ценю смелость в рабынях. Смелая девушка изобретет такие чудеса, доставит хозяину такое наслаждение, о каком робкая и помыслить не смеет.
— Да, хозяин, — испуганно прошептала я.
— И то, как ты скрылась от них, как выбрала себе убежище, тоже говорит о недюжинном уме.
— Спасибо, хозяин.
Он взял в ладони мою голову.
— Ты очень умная, — сказал он. И добавил: — Для женщины, для рабыни.
— Спасибо, хозяин.
Вот животное! И все же я чувствовала, что он куда умнее меня — как и большинство горианских мужчин, с которыми довелось мне столкнуться. Горианские мужчины невероятно сильны, могучи и умны. Иногда это злит. Иногда нравится.
А горианские женщины, сколько я их встречала — и рабынь и свободных, — в большинстве своем не показались мне умнее меня. Судя по всему, в среднем их умственные способности гораздо ближе к интеллекту женщин Земли, чем у мужчин. Из всех рабынь моего хозяина умнее меня мне показалась только Этта.
— Мне нравятся умные рабыни, — снова заговорил он.
— Спасибо, хозяин.
И тут, вцепившись в него, я вскрикнула, губы мои приоткрылись — он коснулся меня.
— Взвилась, как самка зверя, — подивился он. Я прикусила губу.
— Это потому, что ты умная. Ты, наверно, этого не знала. Ведь ты с Земли.
Я задыхалась, не могла вымолвить ни слова — такую бурк] чувств вызвало его прикосновение.
— Умное тело, — объяснял он, — гораздо возбудимее. То, что ты такая умная, делает тебя рабыней до мозга костей.
Я вцепилась в него мертвой хваткой.
— Мне нравится владеть умными девушками, такими, как ты. Умные девушки — превосходные рабыни.
— Прошу тебя, хозяин, — застонала я, — не могу больше!
— Молчи, — оборвал он.
— Да, хозяин, — прорыдала я.
— Покорять и порабощать их куда приятнее, чем дурочек. Ими хочется обладать. Они сулят больше радости.
— Да, хозяин, — задыхалась я, — да, хозяин.
— В обладании ими, — продолжал он, — есть еще одно преимущество. Умные девушки ярче, проворнее, у них богаче воображение, они изобретательнее. Умная девушка умеет больше и справляется с любой задачей куда лучше глупой. Лучше воспринимает приказы. Быстрее обучается. Поступки ее разнообразнее, реакции сложнее и глубже, временами кажется, что она — само совершенство. Она учится, учится всегда, учится быть умной и желанной, учится доставлять мужчине наслаждение. Если девушка умна, чувства ее богаче и глубже, и такой девушкой легче управлять.
— Прошу тебя, хозяин, — взмолилась я, — возьми меня!
— Не двигайся! — велел он. — Чтоб и пальцем не шевельнула!
— Да, хозяин, — скрипнув зубами, едва выдавила я. Хотелось разразиться криком, казалось — вот-вот взорвусь! Но мне велено не шевелиться.
— К тому же, — как ни в чем не бывало рассуждал он, — умная девушка, действительно умная, как ты, способна по-настоящему ощутить себя рабыней. Дурочке суть рабства не постичь. Она знает, что она рабыня. Понимает, что так положено, что таков закон. По себе знает тяжесть цепей. Плеть ей знакома не понаслышке. Но сознает ли она, что такое рабство?
— Прости, хозяин, — я с трудом выговаривала слова, — но каждая женщина, если она рабыня, сознает, что такое рабство.
— Это правда? — спросил он.
— В глубине души, — осмелела я, — каждая рабыня сознает свое рабство. И ум здесь ни при чем. Для этого достаточно быть рабыней. И женщиной. В душе женщины, которой обладают, рождается невероятное чувство. Описать его невозможно. Чтобы испытать это чувство, чтобы откликнуться на этот зов, умной быть не надо.
— Возможно, — не стал спорить он. Сейчас завизжу!
— Прошу тебя, хозяин!
— Не шевелись.
— Да, хозяин.
Я держалась изо всех сил. Словно закоченела. Пожалуй, пытку мучительнее не сумели бы изобрести и крестьянские парни.
— Так ты не считаешь, что для глупой девушки суть рабства сводится к цепям и плетке?
— Нет, хозяин. — Я беспомощно застонала. — Сейчас я не на цепи. И плеткой меня не секут. Но даже закованная в кандалы, даже исхлестанная кнутами и плетьми, я не чувствовала бы так остро свое рабство. Я принадлежу тебе. Я в твоей власти. Даже двинуться не смею. Я должна повиноваться. И на моем месте это поняла бы любая женщина.
— Но может быть, — протянул он задумчиво, — все дело в твоем уме, в твоей чувственности? Может быть, потому ты куда острее, куда глубже и живее, чем какая-нибудь дурочка, ощущаешь, что такое рабство?
— Может быть, хозяин, — простонала я, — не знаю!
— Хочешь, чтоб я позволил тебе двигаться?
— Да! — прорыдала я. — Да! Да!
— Но я не позволяю.
— Да, хозяин. — Меня душили рыдания.
— Приятно обладать такой прелестной земной женщиной, как ты.
— Да, хозяин.
— Чья ты?
— Твоя! Твоя, хозяин!
— Но ты с Земли. Как же ты можешь принадлежать мужчине?
— Я твоя, хозяин!
— Последние недели ты тревожишь меня.
— Хозяин?
— Не двигайся!
— Нет, хозяин.
— Не понимаю, — проговорил он. — Странно. Сегодня я разозлился на тебя, а ты всего лишь вела себя, как подобает рабыне.
Это он о том, как этим утром я отдалась воину.
— Я рабыня, хозяин. И над собой не властна.
— Знаю, — ответил он. — Так почему же я разозлился?
— Не знаю, хозяин.
Снова рука его коснулась меня, снова я вскрикнула.
— Не двигайся! — предупредил он.
— Пощади свою рабыню, хозяин! — умоляла я.
Одно прикосновение — и снова от возбуждения помутилось в глазах — вот-вот забьюсь в судорогах, закричу. Но я застыла рядом с ним, замерла, окаменела.
— Ты не имеешь значения, — сказал он.
— Нет, хозяин.
— Всего лишь ничтожная рабыня.
— Да, хозяин.
— Тебя можно купить или продать на любом рынке за горсть медяков.
— Да, хозяин, — вторила я.
— Так почему же ты столько для меня значишь?
— Не знаю, хозяин.
— Можешь двигаться, рабыня, — смилостивился он. Я прильнула к нему с безудержным криком.
— Вот видишь, женщины Земли — прирожденные рабыни.
— Да, хозяин, — с плачем согласилась я.
— Ты просто обычная девка.
— Да, хозяин, — проворковала я.
Вцепившись в него, я принялась целовать, лизать его под подбородком, плакала, смеялась, бешено извиваясь, все крепче сжимала его в объятиях.
— Обычная девка, — повторил он. — Обычная рабыня. Залитой слезами щекой я прижалась к его мощной груди,
кожу щекотали жесткие волоски.
— Да, хозяин, — шептала я. \par— У тебя даже имени нет.
— Нет, хозяин.
— Что может значить безымянное животное?
— Ничего, хозяин.
— Что в тебе такого?
— Не знаю, хозяин.
— И все же ты прелестное животное.
— Спасибо, хозяин.
— И я покорю тебя.
— Ты давно уже покорил меня.
— Я покорю тебя снова.
— Каждый раз, когда ты смотришь на меня или прикасаешься ко мне, ты покоряешь меня снова и снова. — Прижавшись щекой к его груди, я обнимала его в темноте. — Ты покорил меня, хозяин, целиком и полностью. Я — твоя рабыня.
— Может, дадим моей рабыне имя?
— Как угодно хозяину.
Взяв за плечи, он приподнял и повернул меня на спину, придавил своим телом, вжал спиной в меха. Руки его обвили меня. Тело мое приняло, поглотило его. Я застонала.
— Не двигайся! — велел он.
— Да, хозяин, — умирая от нетерпения, покорилась я.
— Я дам тебе имя.
Беспомощная, я лежала в темноте узницей в его железных объятиях и ждала — как меня назовут.
— Ты самая обычная, — размышлял он, — ничего особенного в тебе нет. Значит, и имя надо придумать незначащее, простое и скромное, чтобы подходило для такой ничтожной, никчемной, невежественной клейменой рабыни, как ты.
— Да, хозяин.
— Ты из варваров.
— Да, хозяин.
— Есть мужчины, — поведал он, — которым нравится проверять, на что способны женщины из варваров.
— Проверь меня, хозяин, умоляю!
— Не двигайся!
— Да, хозяин. — Еще секунда — и не сдержу оргазма, забьюсь в судорогах! Но он не велел двигаться. Казалось — сейчас взорвусь.
— Ну а я, — улыбнулся он, — предпочитаю проверять, на что способна любая девушка, будь она цивилизованная или из варваров.
— Да, хозяин.
— Знаешь ли ты, — спросил он, — что в оргазме все вы одинаковы — и женщины варваров, и цивилизованные?
— Нет, хозяин.
— Вот интересно. Оргазм уравнивает всех.
— Все мы женщины, всего лишь женщины в руках хозяина.
— Безусловно.
— Позволь мне кончить! — умоляла я.
— Не двигайся.
— Да, хозяин. — Я едва разжимала зубы. Я отдаюсь ему, вся, без остатка, ну почему он не хочет взять меня?
— Ты говоришь по-гориански с акцентом.
— Да, хозяин. Прости, хозяин.
— Не меняйся. Твой акцент — это ты. С ним ты чуть другая. Так интереснее.
— Может быть, потому хозяина и занимает его рабыня?
— Может быть, — ответил он. — Но у меня уже были девушки из варваров.
— С планеты Земля? — прошептала я.
— Конечно. Не двигайся.
— Нет, хозяин. — Вдруг где-то там, глубоко, на донышке сознания, возникла ненависть ко всем этим девкам. Как я злилась, как ревновала!
— Маленькая рабыня сердится, — проронил он. — Не двигайся.
Стараясь не двигаться, я лежала в темноте в его объятиях.
— А что стало с теми девушками с Земли, что были у тебя до меня, хозяин? — спросила я.
— Разве рабыне позволили говорить?
— Прости, хозяин. Можно говорить?
— Говори.
— У тебя уже были земные девушки. Где они теперь?
— Не знаю.
— Что ты с ними сделал?
— Не считая тебя, таких у меня было пятеро, дорогая. Двоих я подарил, троих продал.
— А меня ты продашь или подаришь?
— Может быть.
Я застонала. Конечно, он волен делать что хочет.
— Они любили тебя?
— Не знаю, — ответил он. — Может быть. А может, и нет.
— А говорили, что любят?
— Конечно. Рабыни всегда так говорят.
— И все-таки ты подарил их или продал? — Да.
— Как ты мог, хозяин?
— Они всего лишь рабыни, — объяснил он.
У меня вырвался стон отчаяния. И меня он может так же просто отбросить в сторону.
— Ты жесток, хозяин.
— Разве можно быть жестоким к рабыне? — удивился он.
— Да, — согласилась я. — Разве можно быть жестоким к рабыне?
— Ты плачешь?
— Прости, хозяин.
Мы лежали, обнявшись, в темноте. Он запретил мне двигаться. Шум утих — деревенские парни угомонились, потеха закончилась. Моих сестер-невольниц снова ждут рабские путы.
— Как тебя звали там, у варваров? — спросил он.
— Джуди Торнтон, хозяин, — ответила я.
— Как ты попала ко мне?
— Ты отвоевал меня в схватке, хозяин, и сделал своей рабыней.
— А, да. — Вспомнил все-таки! Вот зверь! А я — в его руках, нагая, беспомощная.
— У варваров такие сложные имена.
— Это два имени, хозяин, — пояснила я. — Мое имя — Джуди, фамилия — Торнтон.
— Варварство.
— Да, хозяин.
— Мне не нравятся эти имена. Ты не будешь носить их.
— Да, хозяин. — Наверно, слишком уж непривычно, слишком по-варварски звучат для горианина эти имена.
— А как звали твоего хозяина-варвара?
— Не понимаю, хозяин.
— Ну, того варвара, которому ты принадлежала на Земле? Может, взять его имя?
— Но на Земле я никому не принадлежала, хозяин. Я была свободной.
— На Земле таким женщинам позволяют быть свободными?
— Да, хозяин.
— Что за мужчины на Земле?
— Не похожи на гориан, хозяин.
— Понятно. Они счастливые? — Нет.
— А женщины там счастливы? — Нет.
— Понятно. А земные мужчины не считали тебя красивой, не хотели тебя?
— Они слабые. Я и не знала, что значит быть желанной, пока не попала в этот мир. — Я стиснула его в объятиях. — Только в руках настоящих мужчин, таких, как ты, хозяин, я поняла, что значит быть женщиной.
— Можешь двигаться, — разрешил он.
Я с криком забилась в судорогах в его объятиях.
— Стоп! — сказал он.
— Хозяин! — вырвалось у меня.
— Не двигайся.
Я взвыла от отчаяния. Какая жестокость!
— Да, хозяин!
Он довел меня до той точки, когда малейшее движение способно повергнуть в самое невероятное, самое фантастическое состояние из всех, что когда-либо довелось познать женщине, в состояние, в котором вся она — и душой и телом — покорена, целиком и полностью подчинена мужчине, в тот пароксизм самоуничижения, в тот немыслимый экстаз, что зовется оргазмом рабыни.
— Я должен выбросить тебя из головы. Я застонала.
— Какое на тебе клеймо? — спросил он.
— Цветок рабынь, дина! — выкрикнула я. Как он сказал сейчас? «Ты самая обычная. Ничего особенного в тебе нет. Значит, и имя надо придумать незначащее, простое и скромное, чтобы подходило для такой ничтожной, никчемной, невежественной, клейменой рабыни, как ты».
— Дина! — выкрикнула я.
Тело его начало совершать плавные движения.
— Позволь мне кончить! Позволь мне кончить, хозяин! — исходила я криком.
— Нет, — был ответ.
Что за мука! Изо всех сил пыталась я не шевелиться.
— Я дам тебе имя.
Я молчала, не в силах выдавить ни слова.
Среди его рабынь я единственная Дина. Самое обычное клеймо. Девушек, носящих его, часто зовут Динами. Вполне подходящее имя для ничем не выделяющейся, низшей среди рабынь. Незначащее. Простое. Скромное. Я — обыкновенная, мне грош цена. И имя обыкновенное, грошовое. Чего же еще для такой, как я? Для невежественной клейменой рабыни?
— Ты не забудешь свое имя! — обещал он.
— Нет, хозяин! — Знаю, как именно он впечатает это имя мне в память.
Говорит, я никчемная, ничтожная. Знаю: красная цена мне — горсть медяков.
Я знаю, как он назовет меня.
Он не останавливался.
Наконец, не выдержав, я снова закричала:
— Я должна кончить, хозяин! Не могу больше! Не могу! Сейчас кончу!
— Ты должна кончить, — спросил он, — даже если за это придется умереть?
— Да, хозяин!
— Тогда кончай, рабыня.
Я зашлась в крике.
— Ты Дина! — победно смеясь, рыча, как лев, провозгласил он. — Ты Дина, моя рабыня! — Он хохотал, упоенный своей победой над поверженной в прах рабыней.
— Да, хозяин! — намертво вцепившись в него, самозабвенно вторила я. — Я Дина! Дина! Дина любит хозяина!

А потом, счастливая, опьяненная его могуществом, я лежала в объятиях хозяина — рабыня, которой он обладал. Как я любила его!
— Странно. — Он глянул вверх. В небе Гора дрожали звезды.
— Хозяин? — откликнулась я.
— Ведь ты вроде бы самая обыкновенная.
— Да, хозяин. — Я нежно поцеловала его плечо.
— Самая обыкновенная.
Так оно и есть. Он — Клитус Вителлиус, предводитель воинов Ара. А я — просто Дина.
— Да, хозяин, — послушно согласилась я.
— Боюсь, я становлюсь к тебе неравнодушен, — признался он.
— Дина рада, если завоевала расположение хозяина.
— С этой слабостью надо бороться, — отчеканил он.
— Высеки меня. — Нет.
— Не ты слаб, хозяин, — я поцеловала его, — это я, Дина, в твоих объятиях лишаюсь сил.
— Я предводитель воинов. Я должен быть сильным.
— Я рабыня. Я должна быть слабой.
— Я должен быть сильным.
— Ты не казался мне слабым, хозяин, когда смеялся, когда обладал мною, когда назвал Диной. Нет, ты был величественным, сильным и гордым.
— Я покорил всего лишь рабыню.
— Да, хозяин. Ты покорил меня.
Что правда, то правда. Дина, дочь Земли, что звалась некогда Джуди Торнтон, была прелестной студенткой и поэтессой, влюблена, покорена, порабощена Клитусом Вителлиусом из Ара.
— Ты выводишь меня из себя, — раздраженно бросил он.
— Прости, хозяин.
— От тебя надо избавиться.
— Позволь мне идти по пятам за последним из твоих воинов! То, что он избавится от меня, меня всерьез не пугало. Я
люблю его! И верю, что и я — его воле вопреки — ему небезразлична.
— Хозяин, — тихонько позвала я.
— Да, — откликнулся он.
— Сегодня ночью Дина дала тебе наслаждение?
— Да, — ответил он.
— Я хочу твой ошейник.
Долгое молчание. Наконец он заговорил:
— Ты земная женщина. И все же просишь надеть на тебя ошейник?
— Да, хозяин.
Мужчина — говорят на Горе — всем сердцем жаждет свободы, а женщина — всем существом своим — любви. И потому ошейник сладок обоим. Обладание рабыней делает мужчину свободней. Он волен делать с ней все, что хочет. Женщина же, которой обладают, безгласная, бесправная рабыня, покоряясь, обретает любовь.
Я чувствовала: мой хозяин боится. Боится тех чувств, что вызвала в нем я. И это давало мне власть над ним.
— Дина хочет ошейник хозяина, — шептала я, покрывая его поцелуями. В ошейнике я была бы на равных с Эттой.
— Какой рабыне носить ошейник — решаю я, — отрезал он.
— Да, хозяин, — смирилась я. Сочтет нужным надеть на меня ошейник — наденет. Нет — значит, нет.
— Дина любит хозяина? — спросил он.
— Да, да, хозяин! — прошептала я. Я так любила его!
— Я оставил тебе выбор?
— Нет, хозяин. Просто заставил себя полюбить — и я ничего не смогла сделать.
— Значит, ты бессильна противостоять своим чувствам, ты моя, в моей полной власти, ни крупицы гордости, ни грана достоинства в тебе не осталось?
— Да, хозяин.
— И ты сознаешь, что безнадежно влюблена, влюблена, как рабыня?
— Да, хозяин.
— Забавно, — пробормотал он.
— Хозяин? — встревожилась я.
— Утром я, и мои люди, и все девушки уйдем из Табучьего Брода. А ты останешься. Я подарю тебя Турнусу.

Глава 8. ВОЛЯ ЖЕНЩИНЫ — НИЧТО

Я метнулась к клетке. Надо успеть!
На четвереньках бросилась внутрь, резко обернулась, вцепилась в скользящую дверцу и рывком опустила ее за собой. Между прутьями просунулась ощеренная морда. Зверь рычал, визжал, шипел. Я съежилась в тесной клетке. Сквозь перекладины опущенной дверцы смотрели горящие глаза слина. Я завопила от ужаса. Беги я чуть медленнее — разорвал бы в клочья. Повернув голову, он вгрызся в перекладину. По прутьям заскрежетали два ряда белоснежных зубов. Слава Богу, клетка прикручена цепью к столбу — иначе утащил бы ее прочь. Нет, не разгрызть. Косматое шестиногое чудовище обошло клетку кругом, то и дело злобно потираясь о решетку боками. Попробовал достать меня с другой стороны. Дрожа от страха, я, закрыв руками голову, стояла на коленях в самом центре крошечной клетки. Один раз почти достал, ткнулся в меня мордой. Я завизжала. Пахнуло смрадом его дыхания, оскаленная пасть обдала жаром. Там, где клыки прошлись по решетке, на прутьях остались влажные отметины. Изрытая когтями земля вокруг клетки смочена слюной взбешенного, алчущего крови зверя.
— Назад! — позвал Турнус. Подойдя к слину, он накинул ему на шею веревку и, приговаривая: — Хороший, хороший зверюга! -
оттащил от клетки. Припал головой к огромной бурой морде, что-то ласково нашептывает на ухо, поглаживает схваченную веревкой шею. Понемногу зверь успокоился. Турнус швырнул ему огромный кусок мяса. Слин жадно накинулся на него.
— Превосходно! — похвалил Клитус Вителлиус.
Вцепившись в прутья, я стояла на коленях в клетке.
Я сама заперла себя здесь. Опустив скользящую дверцу, отпереть ее я уже не могла: приваренные к плоскому основанию дверцы два зубчатых выступа заклинило пружинными запорами — два мощных замка, справа и слева, защелкнулись. Ключ от них болтался на бечевке на шее у Турнуса. Надобность в таких замках вызвана не только тем, что зверь совсем близко и захлопнуть дверцу нужно как можно быстрее. Нет, не будь их — зверь мог бы просунуть под дверцу морду, протолкнуть ее внутрь, поднимая решетку, и добраться до обитательницы клетки. Так что выбор прост. Или запирай себя в клетке, как в тюрьме, хозяевам на потеху, или доставайся на растерзание зверю.
Слин рвал мясо на куски.
Я стояла на коленях, отчаянно — так что костяшки пальцев побелели — вцепившись в прутья клетки. Клетка крошечная, но прочная. Можно стоять на коленях, можно сидеть — на корточках или подтянув колени к подбородку. Но во весь рост не вытянешься. И стоять нельзя. Высотой моя тюрьма мужчине примерно по пояс. Сконструирована так, что можно поставить клетки рядком, а можно — одну на другую. Хоть пол и деревянный, но это только настил. Под ним — железная решетка. Так что вся клетка решетчатая. И решетки, и крепежные детали мощные, тяжелые. В такую клетку можно не только девушку заточить. Из нее и сильному мужчине не выбраться. Так что, можно сказать, клетка многоцелевого назначения.
Я смотрела сквозь решетку. Клитус Вителлиус на меня и не глядит. Я уже подарена Турнусу.
Клетка стояла на обнесенной невысокой бревенчатой стеной, посыпанной песком площадке для дрессировки слинов. Кроме меня здесь, на площадке, находилось еще несколько рабынь Клитуса Вителлиуса. Одна из них, Чанда, как и я, замкнута в клетке. Сидит, обматывает обрывком ткани кровоточащую ногу. Турнус, конечно, тоже здесь. С ним его рабыня по имени Ремешок. Несколько мужчин помогают Турнусу управляться со сли-нами. Рядом — Клитус Вителлиус и кое-кто из его людей. По краям площадки к столбам привязаны слины — всего, кажется, восемь. Чаны с мясом, колья, веревки, плетки — снаряжение дрессировщиков. Несколько человек наблюдают из-за ограды: здесь и остальные воины Клитуса Вителлиуса, и кое-кто из деревенских. Среди них Мелина — обрюзгшая, грузная подруга верзилы Турнуса.
Мелина поглядывала на меня из-под покрывала. Я потупилась, не смея встретиться с ней взглядом.
Я — хорошенькая рабыня, подаренная ее сожителю. Смотреть ей в глаза не хотелось. Надеюсь, она не будет ко мне жестока. Но ведь она из крестьян, а я всего лишь рабыня.
Как там Чанда в своей клетке? Сидит на дощатом полу, сгорбилась, подтянула колени к подбородку, не торопясь обматывает кровоточащую икру лоскутом белой ткани. Сквозь тряпку проступает кровь. Зверь, что гнался за ней, оторвал клок от ее платья. После погони, накормив, его тоже привязали рядом с остальными чудовищами. Мужчины увлеклись — обсуждают стати животных.
Закрыв глаза, я прижалась лбом к железным прутьям. Какие могут быть надежды на побег в мире, где есть слины?
На нас с Чандой демонстрировали охотничью выучку сли-нов.
Зверя подтащили к нам, дали принюхаться — а нас пока крепко держали. Потом Чанду отпустили.
Она бежала первой. Вскоре после нее настала моя очередь.
Я мчалась сломя голову. Клитус Вителлиус подарил меня! От этого отчаяние мое становилось еще горше. Вне себя от горя, я решила было бежать. Вот безмозглая рабыня!
Я мчалась сломя голову. Едва не лишилась чувств, когда мимо пронеслась эта бурая гадина.
Но зверь повернул к Чанде и с рыком бросился в погоню. Она устремилась обратно к площадке. В какой-то миг бедняжка споткнулась, чудовище схватило ее за ногу, но она вырвалась, с криком припустила дальше, протягивая вперед руки. Либо беги что есть мочи — либо умрешь. Я бросилась наутек, и вдруг — вот он! Поднял голову. Я попятилась, закрыв лицо руками. От его рыка кровь стыла в жилах. Ринувшийся за Чандой первый слин настолько сбил меня с толку, что другого я просто не заметила. А он, описывая круги, приближался — безошибочно шел на запах.
— Нет! — закричала я. — Нет! Уходи! Пожалуйста!
Подняв голову, шипя, ворча, он крался ко мне — между нами нет уже и пяти футов.
— Уходи, пожалуйста! — рыдала я.
Припав к земле, подняв голову, зверь смотрел на меня. Бьет хвостом, глаза горят. Подкрадывается. В приоткрытой пасти видны зубы — в два ряда.
Я глянула по сторонам. Зверь приближался, жутко крича.
Отлично натаскан. Только никакая дрессировка не идеальна. Ведь главное — сочетание врожденных рефлексов и привитых навыков, и совершенство здесь недостижимо. Чем ближе, тем сильнее запах добычи, и контролировать зверя становится все труднее. В природе слин нападает на жертву футов с двадцати. Для натасканного зверя это расстояние, конечно, гораздо меньше. И вот он приподнялся. Шерсть на загривке встала дыбом. Вот, готовясь к прыжку, подобрал под себя четыре задние лапы.
С истошным воплем я бросилась бежать. Назад, к площадке, туда, где распахнутая клетка наготове, только и ждет рабыню-землянку!
Я мчалась сломя голову. Все на свете позабыв. За мной с ворчанием и хрипом несся зверь. Я чувствовала его горячее дыхание. Вот-вот схватит за пятку. Задыхаюсь! Чудовище гонит меня все быстрее и быстрее.
Ничего не скажешь, натаскан неплохо. Девушку загнать умеет. И дистанцию чувствует, и то, что я вот-вот выбьюсь из сил. Уж наверняка и проворнее, и выносливее меня — но нет, не настигает, держит на пределе, так, чтобы думать было уже некогда, чтобы знала одно — бежать, бежать, как безумная, мчаться изо всех сил к желанной клетке. Наверно, немало девушек загнал.
Я в его власти. Он задает темп. И я должна его держать — чтобы выжить.
Отличная гончая.
Клетка — единственная надежда. Заточить себя в ней на потеху хозяину и ждать его милости.
На четвереньках ворвалась я в клетку, бешено обернулась и, вцепившись в скользящую дверцу, рывком опустила ее за собой. Запоры защелкнулись. Зверь попытался меня достать, но не смог, В клетке я в безопасности, но взаперти — загнанная беспомощная пленница.
В мире, где есть слины, какие могут быть надежды на побег? Мы, рабыни, всецело во власти хозяев.
Существует множество подвидов слинов, и большинство из них в той или иной мере поддаются приручению. Чаще всего в хозяйствах встречаются две породы: это небольшие рыжевато-коричневые степные слины и крупные — иногда до двадцати футов длиной — бурые или черные лесные. Говорят, на севере одомашнивают полярных слинов. Слин — животное опасное. На Горе они довольно обычны и приспособились к самым разным условиям среды. Есть даже околоводная разновидность. Это животное — его называют морским слином — одно из самых быстрых и самых устрашающих обитателей моря. Встречаются морские слины, как правило, в северных водах, обычно по побережьям Торвальдсленда и дальше к северу.
Слины — животные норные, ведут преимущественно ночной образ жизни. Хищники. Упорные охотники, готовые неустанно идти по следу. Нападают почти на любую жертву, но предпочитают табуков. Спариваются раз в год, весной, в помете обычно четыре детеныша. Беременность длится шесть месяцев. Новорожденные детеныши покрыты белым мехом, но к лету волосяной покров темнеет. Однако некоторые особи остаются белесыми в течение всей жизни.
Большинство домашних слинов рождены в неволе. Отлавливать и приручать диких непросто. Иногда, убив мать, охотники выкапывают из норы молодых и выращивают их. Первые два месяца жизни — критический период, и если детеныши взяты до того, как попробовали вкус крови и начали самостоятельно охотиться, приручить их вполне возможно, позже — как правило, нет. Взрослых диких слинов отлавливают и одомашнивают редко. Дикие инстинкты могут возродиться даже у животного, взятого в неволю молодым. А это очень опасно. Происходит это чаще всего весной, в сезон спаривания. В это время самцы становятся особенно беспокойны и свирепы. Интересно наблюдать за спариванием слинов. Если самка спаривается впервые, она убегает от самца, пытается бороться. Но он крупнее и сильнее. В конце концов он настигает ее, схватив за шею, опрокидывает на спину и взгромождается сверху — брюхо к брюху. Теперь она в его власти — его мощные клыки не отпускают ее горло. Смирившись, она позволяет покрыть себя. Животные вцепляются друг в друга когтями и зубами, извиваются, катаются по земле в безумной брачной пляске. Впечатляющее зрелище. Нередко наблюдающие за спариванием животных рабыни бросаются на колени к ногам хозяина и просят его ласки. После первого спаривания необходимость в применении силы отпадает. Самка ходит за самцом, часто трется о него, вместе с ним охотится. Случается, ему приходится, рыча и огрызаясь, отгонять ее прочь. Слины часто живут парами, однако гон проходит только весной. Иногда с самками едина сравнивают рабынь, но, по-моему, сравнение это не всегда верно. Люди спариваются независимо от сезона. Мы — не самки слинов. Те чувствуют желание лишь весной. Мы — рабыни. Мы хотим своих хозяев всегда.
Я взглянула через площадку на сидящую в клетке Чанду. Она уже забинтовала ногу.
Надеюсь, рана не очень глубокая. Никому до нее, похоже, и дела нет. Скорее всего, шрама не останется, так что цена ее не упадет. Да если и останется и на рынке за нее дадут меньше — Клитус Вителлиус, мой бывший хозяин, все равно получил ее даром.
Слины на Горе используются для самых разных целей, но чаще всего — в качестве гончих и для выслеживания добычи, а еще — как сторожевые животные. Загоняют в основном вер-ров и босков, выслеживают табуков и рабынь. Что же касается сторожевых слинов, то где их только не применяют: и на охране границ, крепостных стен и полевых лагерей, и на улицах после комендантского часа, и в залах больших домов по ночам, и для отпугивания воров от лавок, портов и складов. Таким свирепым сторожам всегда найдется применение. Используют их и для охраны пленных. На земле очерчивается крошечный круг, в котором пленник должен стоять на коленях или в другой какой-нибудь позе — как прикажут. Стоит несчастному попытаться встать на ноги, выйти из круга или хоть чуть-чуть изменить позу, натасканный зверь разорвет его на куски. Кроме этих широко распространенных применений есть и другие. В Тентисе, например, специально обученные слины помогают разоблачать контрабандистов — вынюхивают спрятанные зерна «черного вина», незаконно вывозимые из города. Используют их иногда и наемные убийцы, хотя, согласно кастовому кодексу, использование слинов запрещено: члены касты должны убивать своими руками, таков закон. Но слинов используют в качестве телохранителей, натаскивают для убийств на арене, других используют во время празднеств и карнавалов. В общем, этим животным находится множество применений. Выслеживанием и охраной прекрасных рабынь их функции не ограничиваются.
Но вот замки отомкнуты, дверца клетки поднята. Слин накормлен, помощник Турнуса уже отвел его в клетку. Воины Клитуса Вителлиуса и его рабыни ушли с площадки — и Чанда вместе с ними. Немногочисленные зрители расходятся. Осталась только подруга Турнуса Мелина да пара-тройка крестьянских парней — стоят, рассматривают меня. Ремешок, рабыня Турнуса, помогавшая на площадке, тоже ушла — у нее еще много дел, надо напоить слинов. Я ее хорошо рассмотрела: крупная, с длинными руками веснушчатая деваха, крестьянская косточка. Одета в коротенькую белую невольничью тунику из шерсти харта, на шее веревка. Клитус Вителлиус еще здесь, вместе с Турнусом собирается вернуться в его хижину.
Турнус поддел решетку кнутом для слинов.
— Выходи, малышка!
Опустив голову, на четвереньках я выползла из клетки на горячий песок. В клетке я побывала впервые. Не подумав, я начала подниматься на ноги. На меня обрушился страшный удар. Рукоять кнута, которым охаживают слинов, с силой опустилась между лопаток, швырнула к земле. Сжавшись от страха, я растянулась на песке. Больно.
— Хозяин? — испуганно пролепетала я. Чем я так его разозлила?
— Рабыня, тебе разрешили встать? — спросил он.
— Нет, хозяин. Прости.
Наружу положено выползать на животе или на четвереньках — в зависимости от размера клетки — и, распластавшись у ног хозяина, ждать приказа. Так принято на Горе. Тогда я этого не знала. До сих пор меня в клетку не сажали.
Я лежала в песке. Они стояли надо мною. Только бы не били!
— Хороша штучка, а? — причмокнул Турнус.
Наверно, распростертая у их ног на горячем песке, я была и впрямь хороша.
— Рад, что тебе нравится, — ответил Клитус Вителлиус.
— Спасибо тебе за такой подарок.
— Не за что Просто милая безделушка.
— На четвереньки, рабыня! — приказал Турнус.
Я встала на четвереньки. Шею обвязали веревкой — на таких водят слинов. Другой конец веревки несколько раз обмотан вокруг перекладины клетки для слинов. Так что привязь получилась около фута длиной.
— Посмотри на меня, — велел Турнус. Я подняла на него глаза.
— Ты пыталась убежать.
— Убежать мне бы не удалось, хозяин. На меня натравили бы слина.
— Правильно, — согласился он. — Убежать тебе бы не удалось. Но ты в невежестве своем этого не знала.
Я испуганно молчала.
— Ты пыталась убежать? — спросил он. Да, пыталась.
— Да, хозяин, — прошептала я.
— Сесть спиной к клетке, колени подтянуть к подбородку!
Я повиновалась. Привязанную к моей шее веревку прикрутили к решетке. Турнус присел рядом. Вынул нож. Левой рукой ощупал мои ноги.
— Хорошенькие ножки.
— Спасибо, хозяин.
— Ты знаешь, что это? — Он нащупал связки под коленом.
— Сухожилия, хозяин.
— Знаешь, для чего они?
— Они управляют движениями ног, — отвечала я. — Без них я не смогу ходить.
Сухожилия под правым коленом коснулся нож. Проведет разок лезвием — и связка перерезана.
Он убрал нож в ножны.
Потом дважды ударил меня по лицу. Моя голова откинулась вправо, потом влево.
— Это, — пояснил Турнус, — за то, что пыталась убежать.
— Да, хозяин.
Схватив мои согнутые в коленях ноги, он прижал сухожилия большими пальцами.
Я содрогнулась. От боли голова откинулась к решетке.
— Помни, сладенькая!
— Да, хозяин. — Я в страхе смотрела на него. Еще бы мне не помнить этот нож!
Он убрал руки. Я едва не лишилась чувств.
— На четвереньки, рабыня! — приказал Турнус.
Я встала на четвереньки. Он отвязал веревку от клетки и небрежно бросил позади меня. Теперь она свешивалась с моей шеи.
— Посмотри на меня, рабыня! Я послушно подняла глаза.
— Ползи в хижину.
— Да, хозяин.
И они, Турнус и Клитус Вителлиус, отвернулись от меня.
— До полудня я должен уйти, — говорил Клитус Вителлиус. — Меня заинтересовали четыре слина.
— Обсудим, — отвечал ему Турнус.
Они вернулись на площадку. А я, стоя на четвереньках с веревкой на шее, оглядела площадку, стойки с веревками и кнутами, повозки, клетки, бревенчатую ограду и, не вставая, отправилась в путь — через посыпанный песком пятачок к хижине Турнуса. За мной волочилась веревка.
Я начинала понимать, что значит быть рабыней крестьянина.
Добравшись до улицы поселка, я остановилась. Передо мной кто-то стоял. Вся в грязи, с веревкой на шее, униженная, несчастная, я подняла голову. Двое. Крестьянские парни.
— Что за рабыня? — спросил один. Брен Лурт, вожак местной молодежи, неотесанный грубиян, полуюнец, полумужчина. Говорят, его прочат в предводители касты.
— Та самая умница-красавица, что улизнула от нас вчера ночью, — объяснил его приятель.
— Так, вот она!
— Говорят, — продолжал другой, — что ее подарили Турнусу.
— Так значит, — осклабился Брен Лурт, — она в деревне останется?
— Похоже.
— Пожалуйста, хозяин, — запричитала я, — не задерживай меня.
— Давай не будем задерживать, — предложил Брен Лурт. Они расступились, словно перед свободной женщиной. На четвереньках, волоча за собой веревку, я потащилась дальше по грязноватой улочке под палящим солнцем.
Где ты, Джуди Торнтон, прелестная студентка?
Вспомнились мальчишки из колледжа — как я их презирала, ни во что не ставила! Как задирала перед ними нос! Вот посмеялись бы, увидев, во что я превратилась в мире настоящих мужчин.
У хижины Турнуса, рядом с украденной из лагеря леди Сабины повозкой, груженной всяким скарбом и припасами, стоял Клитус Вителлиус.
Рыдая, я обхватила его колени.
— Оставь меня себе, хозяин! Оставь меня! — молила я. Он глянул на меня. До полудня — считанные минуты.
— Я люблю тебя, хозяин!
— Не хочет быть рабыней крестьянина, — расхохотался один из мужчин.
— Люблю тебя, хозяин! — со слезами на глазах твердила я.
Клитус Вителлиус подобрал с земли свисающую с моей шеи веревку.
— Не хочет в Табучьем Броде оставаться, — не унимался воин.
— Кто ж станет ее за это винить? — подхватил другой. Обняв колени Клитуса Вителлиуса, я не отводила от него
глаз. Он держал веревку.
— Я твоя рабыня, ты покорил меня, — рыдала я, — прошу тебя, оставь меня себе.
Ногой он прижал веревку к земле и дернул на себя. Голова моя откинулась, я беспомощно растянулась в пыли у его ног.
— Ты рабыня из Табучьего Брода, — отчеканил он, бросил веревку на землю и отвернулся от меня.
Я скребла ногтями землю у колеса повозки.

Глава 9. ДОЖДЬ

Вгрызаясь мотыгой в землю, я окучивала сул.
Солнце в зените. Жарко. Голова покрыта крестьянской косынкой.
Я одна. Обрабатываю хозяйское поле. На мне белая, без рукавов крестьянская туника из шерсти харта. Короткая, открывает ноги. Турнус обрезал подол. Мелина, его подруга, отобрала у меня та-тиру, сожгла ее, крича: «Непотребная девка! Непотребный балахон!» — и швырнула мне крестьянскую тунику — подлиннее, до колен. А Турнус, к ее недовольству, отхватил подол огромными ножницами — ему хотелось видеть мои ноги.
Я выпрямилась. Тыльной стороной ладони вытерла лоб. Ломило спину.
— Ты у меня научишься работать! — сказал он. Я стояла перед ним на коленях со связанными за спиной руками. На шее — веревка, другой ее конец обмотан вокруг сваи хижины.
С горечью вспоминала я то утро.
— Я ухожу в Ар с хозяином! — прощебетала, поворачиваясь ко мне, Марла. — Ну, кто теперь самая красивая?
— Ты, Марла, — ответила я.
— Прощай, рабыня! — И ее и след простыл. Привязанная за шею к свае, со стянутыми за спиной руками
я стою на коленях под хижиной Турнуса.
Рядом, у другой сваи, на коротких — до меня не дотянутся — поводках четыре красавицы самки слина. Кормленые, лоснящиеся. Новое приобретение моего хозяина.
Вокруг суетятся люди Клитуса Вителлиуса, то и дело появляется и он сам.
— Мне будет не хватать тебя, — шепнула, целуя меня, Этта. — Удачи тебе, рабыня.
— Удачи тебе, рабыня! — вторили ей Лена, Донна и Чанда, обнимая и целуя меня.
— И вам удачи, — отвечала я. Поодаль, глядя на меня, стояла Бусинка.
— А ты попрощаешься со своей сестрой-рабыней? — спросила я.
Она подошла, опустилась рядом на колени.
— Да. — В глазах ее стояли слезы. — Все мы рабыни. — Она обняла меня и поцеловала. Бусинка больше не леди Сабина. Теперь она тоже просто рабыня. — Удачи тебе, рабыня!
— Удачи тебе, рабыня, — пожелала ей я.
— На цепь! — гаркнул стражник.
Девушки торопливо построились. Я следила за ними глазами. Очутиться бы среди них!
Каждая знала свое место.
Никто ни на миг не замешкался. Не ровен час — высекут.
Первой встала Марла. До чего же красивые ноги! Девушки вытянули левые руки, чтобы охранник мог защелкнуть на запястьях железные кольца. Стояли, выпрямив спины, глядя прямо перед собой: порядок есть порядок. Равнялись по правой ноге Марлы. Каждая, кроме возглавляющей шеренгу Марлы, ставила правую ногу по одной линии с впереди стоящей. Иногда на земле прочерчивают линию, и каждая девушка ставит на нее правую ступню.
Клитус Вителлиус удостоил меня лишь одним беглым взглядом.
Охранник по имени Мирус, тот самый, белокурый, что был, на мой взгляд, симпатичнее всех в лагере Клитуса Вителлиуса, не считая его самого, снял с плеча цепь.
Девушки стояли прямо, вытянув левые руки в сторону, правые — вдоль тела, ладони на бедрах, составив пятки вместе, втянув животы, высоко подняв подбородки.
Первое кольцо надели на Марлу. Она улыбалась. Вот она уже на цепи. На запястье защелкнулся замок, и она, по-прежнему глядя прямо перед собой, опустила левую руку к бедру.
Следующей стояла красавица Лена. Устремив глаза вперед, она опустила схваченную железным кольцом левую руку.
Девушек водят на цепи по-разному. В зависимости от назначения по-разному могут быть устроены кандалы. Первые попавшиеся на рабынь не наденут — идущие вереницей невольницы и выглядеть должны привлекательно, и управляться с ними должно быть удобно. Чаще всего цепи надевают либо на левое запястье, либо на левую щиколотку, либо на шею. Для длительных переходов удобнее всего цепи, надевающиеся на левое запястье или на шею. Так сподручнее нести поклажу. Но у Клитуса Вителлиуса есть повозка, украденная из лагеря леди Сабины, так что нести тяжести его девушкам не придется. Иногда прикованные за щиколотку или за шею девушки несут груз на голове, придерживая правой рукой.
Но вот и Донна, и Чанда тоже на цепи, опустили к бедру левую руку.
Снова щелкнуло кольцо — нанизана еще одна драгоценная Бусинка, прелестная полуобнаженная рабыня.
Последней стояла Этта. Стражник взглянул на нее, глаза их встретились, он надел на нее цепь.
Почему Этта последняя на цепи? Я знаю, что означает этот взгляд. Стражнику хочется заполучить ее себе в рабыни. Она казалась испуганной. На мгновение он замер позади нее, и она, чуть откинувшись назад, припала головой к его плечу. Он отошел.
На лице Этты — след удара. Может, не ублажила как следует кого-то из воинов, а то и самого Клитуса Вителлиуса — вот и оказалась на цепи, да еще в самом хвосте. А может, оставляют напоследок, как самую красивую. Получается, что первая на цепи — красавица Марла, а последняя, как ни удивительно, еще красивее. А может, решили, что на пару дней, пока след от удара не заживет, Этта подурнела — вот и поставили в хвост. А может, просто освободилось кольцо — ведь меня оставляют в Табучьем Броде, и нечего ей теперь без привязи ходить. Просто пустое место заняли.
Случается, хозяева наказывают нас, ничего не объясняя. Пусть девушка гадает, в чем ее вина, — усерднее будет стараться угодить. А бывает, что никакой причины и нет. Мы в их полной власти!
На земле рядом со мною стояло две плошки: с водой и с какой-то кашицей.
Этту, последнюю, пристегнули к цепи.
— Встать свободно, рабыни! — разрешил стражник и ушел. Ко мне повернулась Марла.
— На мне цепи Клитуса Вителлиуса! — подняв скованное кольцом запястье, прокричала она. — А на тебе — ошейник из веревки.
— Да, госпожа, — ответила я.
Она отвернулась.
Мужчины запрягали в повозку босков.
Рядом, разглядывая меня, остановились двое крестьянских парней. Я, облаченная в та-тиру, со связанными за спиной руками, стояла на коленях на привязи у сваи под хижиной Турнуса.
— Здравствуй, рабыня! — обратился ко мне один из них.
— Здравствуйте, хозяева! Отвернулись, ухмыляясь, и пошли дальше.
, Первая пара косматых мощных босков с блестящими рогами уже впряжена в повозку.
Клитус Вителлиус разговаривает с Турнусом.
— Утром я, и мои люди, и все девушки уйдем из Табучьего Брода. А ты останешься. Я подарю тебя Турнусу, — сказал он мне ночью.
В ужасе вскрикнув: «Хозяин!», я забилась от горя в его руках. А он — он, сунув мне в рот кляп, связал мне за спиной руки и, голую, спотыкающуюся, вытащил из мехов. Нашарил в темноте колодки — пару соединенных железным шарниром массивных продолговатых деревянных чурбанов дюйма по четыре толщиной, опрокинул меня на спину и встал надо мной с открытыми колодками в руках. Лежа навзничь со связанными за спиной руками, я пыталась сесть. Изо рта торчит кляп. Бешено уставилась на него. Глаза наши встретились. И тогда он овладел мною — торопливо, грубо, и вновь не смогла я устоять, и вновь, сама того не желая, забилась в его руках в блаженной рабской судороге. Он презрительно расхохотался. Потом, присев около, надел на мои щиколотки увесистые колодки, накинул, соединяя их, на скобу накладку, продел в скобу просверленный колышек и закрепил завязками. Колодки замкнуты. Будь у меня свободны руки, он замкнул бы колодки на висячий замок. А со связанными руками и колышка достаточно — не убегу. Стреножена. Я со стоном извивалась в грязи. Будто все внутренности наружу вытряхнули! В отчаянии я принялась созерцать звезды.
А Клитус Вителлиус вернулся к своим мехам — спать.

Вгрызаясь мотыгой в землю, я окучивала сул.
Нещадно палило солнце.
На шее — веревка. Руки покрылись волдырями. Держать мотыгу больно. Ломит спину. Каждый мускул терзает боль.
Броситься бы ничком на землю, поплакать! Но надо мотыжить сул.
— Ты у меня научишься работать! — бросил мне Турнус. Да, работать я научилась. И научилась страдать. Быть рабыней крестьянина нелегко.
Тяжела рабская доля.
Вспомнилось, как уходил Клитус Вителлиус. Не оглянулся. Так хотелось крикнуть ему вслед, но я не смела. Боялась кнута.
Быть рабыней крестьянина нелегко. Тяжела рабская доля.
Как обжег кнут ноги выше колен, когда Мелина вела меня в конуру рабынь!
— Будешь мечтать о тунике подлиннее, рабыня, уж я тебя заставлю! — шипела она.
Она протолкнула меня в дверцу, и я свалилась вниз — застеленный соломой пол на несколько футов утоплен в землю. Конура представляла собой клетку — опрокинутую набок и вкопанную в землю обычную решетчатую клетку для слинов. В нормальном положении высота ее была бы около четырех футов, ширина — шесть, длина — двенадцать. Опрокинув набок, ее превратили в человеческое жилище шести футов высотой и площадью двенадцать на четыре. Вход оказался сверху. От дверцы к полу вела деревянная лесенка со ступеньками-перекладинами. Конура утоплена в землю на четыре с половиной фута. Решетчатый пол покрыт досками, сверху набросана солома. Между досками проемы шириной в пару дюймов — чтобы не скапливались нечистоты. Крыша тоже сложена из закрепленных поверх решетки пригнанных вплотную досок. Обшита обрезками досок и решетчатая дверца. Ночью на крышу набрасывают непромокаемую ткань. Стоя на полу во весь рост, можно выглянуть наружу — плечи достают как раз до поверхности земли.
Я свалилась на пол.
Лязгнул металл, заскрипело дерево — над головой захлопнулась обшитая досками тяжелая решетчатая дверца. Зазвенела цепь — на щеколды навешивали два увесистых замка.
Заперта.
— На колени! — услышала я голос.
Я упала на колени. Кроме меня в клетке было четыре девушки.
— В позу наслаждения! — скомандовали мне. Я подчинилась.
— Посмотрим-ка твое клеймо.
Я повернулась, подняла подол туники.
— Дина. А известно тебе, что Дина — рабыня из рабынь?
— Нет, — призналась я. — Неизвестно.
— Тебе не разрешали прикрыть клеймо! — выпалила одна из девушек.
Я отдернула руку. По-прежнему стоя на коленях, повернулась к ним, лицом к лицу. Девушки сидели на соломе.
— Ты была рабыней для любовных утех? — с любопытством спросила другая.
— Да.
Они рассмеялись.
— А здесь станешь рабочей лошадкой, — сообщила она.
— До седьмого пота будешь вкалывать, — добавила ее подруга.
Ну, хватит! Я выпрямила спину. Оценивающе оглядела их, одну за другой. Есть вещи, неразличимые для мужчины, но для женщины очевидные. То, о чем вслух не говорится, едва уловимые нюансы. Я улыбнулась. Да они просто злятся!
— Может быть, мне не придется работать так много, как вы думаете, — проронила я.
Я красивее их, а значит — выше.
— Нахалка! Вот бесстыжая! — заголосили они. Я пожала плечами.
— Думаешь, ты красивее нас? — Да.
— Думаешь, лучше ублажишь хозяина?
— Да. Я красивее. Это ясно.
— Ах ты тварь! — Они просто исходили злобой.
— Будешь работать, спины не разгибая! — посулила одна.
— Вот увидишь! — вторила ей другая.
— У вас есть гребень? Мне нужно волосы расчесать, — спросила я.
— Не нарушай позы! — предупредила Ремешок — самая сильная из них, рослая, длиннорукая, веснушчатая.
— Ладно, — согласилась я.
— Тебе так идет, — снизошла широкоплечая рыжеволосая рабыня по прозвищу Верров Хвост.
— Спасибо.
Жить с ними в одной клетке не хотелось. От них так и веяло враждебностью. К тому же они, уж конечно, поняли, что мне до них и дела нет. А ведь мы заперты в одной клетке.
— Наверняка скоро станешь любимой рабыней хозяина, — предположила темноволосая плосколицая Турнепс.
— Может быть, — отбросив назад волосы, согласилась я.
— Сейчас любимая — Редис. — Ремешок указала на сидящую слева от нее блондинку с тонкими щиколотками. Та самая, по сердцебиению которой отсчитывали время до начала погони вчера вечером. Прошлую ночь она провела с воином Клитуса Вителлиуса. Как она прижималась к нему, когда он, отсчитывая время, положил ей на грудь ладонь! Мне-то множество раз довелось побывать в руках таких мужчин. Это вам не крестьяне.
— Я была рабыней воина! — провозгласила я.
— Ты очень красивая, — сказала Редис. Пожалуй, она не такая уж противная.
— Наверно, в мехах никуда не годишься, — скривилась Ремешок. — Вот он от тебя и избавился.
— Нет! — закричала я.
— Никуда не годишься! — потешалась Ремешок.
— А почему же он тебя подарил? — спросила Верров Хвост.
— Не знаю.
— Никуда не годишься! — тыкала в меня пальцем Ремешок.
— У нас в деревне мехов негусто, — хохотала Турнепс. — Вот поглядим, какова ты на соломе!
— Если так себе, — вступила Верров Хвост, — скоро узнаем. Турнус всем скажет, хороша ты или нет.
— Хороша, — отрезала я.
— Так почему же твой хозяин подарил тебя? — не отставала Турнепс.
— Для забавы, — призналась я. — Он — Клитус Вителлиус, предводитель воинов. У него множество девушек куда красивее меня. Заставил меня безнадежно влюбиться, а потом, для забавы, взял и бросил. Поиграл со мной. Просто из интереса. И, одержав безоговорочную победу, избавился, отшвырнул прочь, подарил.
— Ты его правда любила? — спросила Редис.
— Да.
— Ну ты и рабыня! — Ремешок давилась от смеха.
— Он заставил меня полюбить его! — твердила я, прекрасно понимая, чтр не заставь он меня — все равно бы любила. Будь я свдбодной женщиной, будь у меня выбор — все равно бы любила. Но выбора у меня не было. Я — рабыня. Он подавил всякое сопротивление, заставил полюбить себя, не спросив моего согласия. Выбирать мне и не пришлось. Я мечтала преклонить перед ним колени по собственной воле, но он сделал меня рабыней, силой заставил пасть к его ногам.
— Если ты любишь своего хозяина — ты сумасшедшая, — вынесла вердикт Ремешок.
— Я люблю своего хозяина, — проронила Редис.
Ремешок повернулась и с криком: «Рабыня!» — отвесила ей такую оплеуху, что та отлетела к стене.
— Я люблю хозяина, ничего не могу с собой поделать! — повторила Редис.
Ремешок глянула на меня через плечо.
— Позы не нарушать! Я и не нарушала.
— А ты что, не рабыня? — напустилась я на нее.
Ремешок встала. Высокая! Крупная, ширококостная, по сравнению с нами — просто могучая. Хотя, конечно, рядом с мужчиной — тростинка. Встала во весь рост, одетая, как и положено рабыне, в короткую тунику из шерсти харта. Как и у нас всех, у нее это единственная одежда. Вцепилась в охватывающую шею веревку.
— Да, — ответила она. — Меня могут высечь, продать, убить. Могут подарить кому угодно. Могут заковать в цепи. Могут жечь каленым железом. Могут делать со мной что хотят. — Она устремила взгляд сквозь решетку, туда, наружу. — Я должна преклонять перед ними колени. Должна быть послушной. Делать что скажут. Да. — Опустив глаза, она взглянула на меня. — Да. Я — рабыня.
— Все мы рабыни, — подала голос Редис.
— Не хочу быть женщиной! — сотрясая решетку, прижимаясь лицом к железным прутьям, закричала в слезах Ремешок.
— Ты плачешь, как женщина, — заметила я. Она обернулась.
— Когда-то, — начала я, — и я не хотела быть женщиной. А потом встретила мужчин, какие мне и во сне не снились. И поняла: быть женщиной — это счастье. Ни за что не хотела бы быть никем другим. Пусть из-за того, что я женщина, я оказалась во власти мужчин — все равно дорожу своей женственностью. Среди таких мужчин я свою женственность ни на что на свете не променяю. У каждой девушки есть хозяин. Просто ты, Ремешок, еще не встретила своего.
Стоя у решетки, она злобно глядела на меня.
— Есть мужчины, — продолжала я, — которым ты почла бы за счастье зубами развязать ремни сандалий.
— Если бы Турнус хоть взглянул на меня, — заговорила она, — я на животе проползла бы десять пасангов, чтобы слизать пыль с его ног.
— Значит, Турнус — твой хозяин.
— Да. Турнус — мой хозяин.
— Как тебя зовут? — спросила Редис.
— У тебя есть имя? — спросил незадолго до этого Турнус.
— Мой бывший хозяин, Клитус Вителлиус из Ара, — ответила я, — называл меня Дина.
— Для него ты так мало значила? — удивился Турнус.
— Да, хозяин.
— Хорошее имя. Только уж слишком обычное.
— Да, хозяин.
— Нарекаю тебя Дина! — объявил он. Точно животному кличку дал. — Кто ты?
— Дина, хозяин…
— Как тебя зовут? — спросила Редис. Я улыбнулась.
— Дина.
— Многих девушек с таким клеймом зовут Динами, — заметила Турнепс.
— Я слышала, — сказала я.
— Хорошее имя, — похвалила Верров Хвост.
— Спасибо.
— Приятно, наверно, носить женское имя, — позавидовала Турнепс.
Я не ответила.
— Я — Редис, — сказала Редис.
— Я — Турнепс, — сказала Турнепс.
— Я — Верров Хвост, — сказала Верров Хвост. Ремешок взглянула на меня.
— Я — Ремешок.
— Тал, — поприветствовала я их.
— Тал, — дружно ответили они.
— Ты главная в клетке? — спросила я Ремешка. — Да.
— Бить меня нет необходимости. Я подчинюсь.
— Все мы женщины. Все мы рабыни, — вздохнула Ремешок.
— И над всеми нами — плетка, — добавила Турнепс.
— Меня били плеткой по рукам, — рассказала я, — но не секли ни разу.
— А давно ты в рабстве? — спросила Редис.
— Нет.
— Для свободной ты слишком красива, — заметила Турнепс.
— Я жила далеко отсюда.
— Судя по акценту, ты из варваров, — предположила Ремешок.
— Да.
— Где ты жила? — поинтересовалась Верров Хвост.
— Эта местность называется Земля.
— Никогда не слышала, — удивилась Турнепс.
— Где-нибудь на севере? — принялась допытываться Редис.
— Далеко, — ответила я. — Не надо об этом.
Как могла я говорить с ними о Земле? Чтобы сочли сумасшедшей или лгуньей? Разве поверят они, что существует мир, где мужчины состязаются, выкрикивая политические лозунги, презрев свое главенство, радостно спеша превратить себя в евнухов? Что кому-нибудь, кроме лесбиянок и мужчин, мужчинами, по существу, не являющихся, захочется жить в таком мире? Истина далеко не всегда соответствует политической целесообразности.
— У варваров так скучно, — протянула Турнепс. — Ты никогда не была в Аре?
— Нет.
— Меня однажды продавали в Аре, — похвастала она. — Чудесный город.
— Приятно слышать.
Еще бы — ведь Клитус Вителлиус из Ара.
— Странно, что тебя никогда не секли, — размышляла Турнепс. Я пожала плечами.
— Наверно, ты слишком красивая.
— По-моему, секут только уродок, — заявила Верров Хвост.
— Точно, — подтвердила Редис.
— Мне кажется, — возразила я, — красива девушка или нет, нужно будет — хозяин ее высечет.
Странно, что сказала об этом я, земная женщина. А действительно, если надо высечь — почему же не высечь, тем более если у девушки хозяин — горианец?
— Дина права, — кивнула Редис.
— Нас секут, — подтвердила Ремешок, — когда им нравится.
— Да! — хлопнув себя по бедрам, рассмеялась Редис. — Вот звери! Сделала ли что-нибудь, нет ли, все равно: хочется им — становись под плетку!
— Мужчины — хозяева, — отчеканила Турнепс. — Что хотят, то с нами и делают.
— Мы в деревне, Дина, — напомнила Верров Хвост. — Но останешься здесь надолго — узнаешь, что такое плетка.
Я содрогнулась.
— Меня толком и не били, — пролепетала я.
Этта никогда не пускала в ход плетку, хотя, как главная рабыня в лагере, имела право. Дважды — по спине и по ногам, — подгоняя к конуре, меня хлестнула Мелина, подруга Турнуса, моего нового хозяина. Невероятное унижение! Так как же вынести, когда тебя секут по-настоящему? Что чувствуешь, когда твое тело обжигает плеть?
— Ремешок, а это больно? — спросила я.
— Да, — ответила она.
— Очень больно?
— Да.
— Ты сильная, Ремешок. Ты боишься плетки?
— Да.
— Очень боишься?
— Да, — ответила она. — Я очень боюсь плетки.
Меня затрясло. Если даже великанша Ремешок боится, то что же говорить обо мне?
— Пора спать, — объявила Редис.
Мы улеглись на солому и вскоре уснули. Раз я проснулась в холодном поту. Странный сон. Обнаженная, в стальном ошейнике, стою я на коленях на гладких плитах в прекрасной комнате, точно во дворце. Передо мной — низенький столик. На нем нитки и бусинки в чашечках, рабские бусинки — красные, желтые, пурпурные — самых разных цветов. Я откуда-то знаю, что должна нанизать бусы. Перед моими глазами — плеть.
— Что это? — спрашивает голос.
— Плеть, хозяин, — отвечаю я.
— А кто ты?
— Рабыня, хозяин.
— Повинуешься?
— Да, хозяин.
И тут плеть резко опускают к моему лицу, прижимают к губам. Больно. Я чувствую рукоятку зубами.
— Целуй плеть, рабыня! — раздается голос. Я целую плеть.
— Кто приказывает мне? — спрашиваю я. Будто я должна об этом спросить. Хотя таких вопросов рабыни обычно не задают. Это может быть сочтено за непозволительную дерзость. Но меня не хватают за руки, не швыряют на пол, не секут.
— Тебе приказывает Белизариус, рабыня, — слышу я в ответ. И етвет этот кажется странно уместным, как бы единственно возможным. Хотя никакого Белизариуса я не знаю.
— Каков приказ Белизариуса, хозяина рабыни? — снова спрашиваю я.
— Он прост, — гремит голос.
— Да, хозяин.
— Нанижи бусы, рабыня!
— Да, хозяин, — отвечаю я. Руки мои тянутся к нитям и бусинкам… и тут я проснулась.
Непонятный сон. Я ощупала пол. Никаких гладких плит. Дерево, солома, железные прутья. Под ними — утоптанная земля. Сна как не бывало. Лежу, таращусь на доски и решетки. Полнолуние. Я встала на солому. Ни в каком я не во дворце. Я в клетке в Табучьем Броде. Я подошла к решетке, держась за прутья, выглянула наружу поверх плотно спрессованной земляной стены. В нескольких дюймах над головой — крыша клетки. Руки вцепились в решетку. Когда-то меня звали Джуди Торнтон. Я в клетке! У меня вырвался испуганный возглас. Ухмыляясь, на меня смотрел Брен Лурт. Девушки беспокойно заворочались, но не проснулись. Отпрянув от решетки, я легла на солому. Он все смотрел на меня. Я попыталась натянуть на ноги коротенькую тунику.
— Я буду первым в Табучьем Броде, — прошептал Брен Лурт. — И когда я стану первым, Мелина отдаст тебя мне.
И скользнул в темноту.
Подтянув колени к подбородку, я, дрожа, съежилась на соломе.

Я рыхлила сухую землю вокруг корней сула.
Вот уже двадцать дней я в Табучьем Броде.
Рукоять мотыги длиной футов шесть. Наконечник железный, тяжелый, шириной по режущему краю около шести дюймов, к рукоятке сужается до четырех. Рукоять вставляется в округлый паз. Чтобы крепче держалась, туда же вгоняют клин для уплотнения.
Слишком громоздкое для меня орудие. Никудышная из меня крестьянская рабыня.
Трудно выразить словами, как тягостно, особенно для такой хрупкой девушки, как я, деревенское рабство.
Я выпрямилась, расправила плечи. Ломило спину. Поднеся ладонь козырьком к глазам, глянула вдаль.
По дороге из Табучьего Брода, согнувшись, волоча за две ручки тележку, брел Туп Поварешечник, бродячий торговец.
Я посмотрела на свои руки. Ободранные, грязные, покрыты мозолями. Просунув палец под веревочный ошейник, чуточку оттянула его от шеи, вытирая пот и грязь. Веревка царапала шею, но снять ее нельзя. Как-никак символ рабства.
День здесь начинается рано. Мелина отпирает замки на нашей клетке еще до рассвета.
Выбравшись наверх, мы встаем перед ней на колени, преклоняя к ее ногам головы. А она держит наготове плеть. Она — наша хозяйка.
Мы должны подоить верров, собрать яйца вуло, напоить слинов и задать им корма и вычистить их клетки.
Но вот утро в разгаре — мы возвращаемся к хижине Турнуса. Там, под хижиной, для нас выставляют миски с кашей — пищей рабов. Кашу надо съесть, миски дочиста вылизать. Едим мы стоя на коленях или лежа на животе, руками еды не касаясь — так положено крестьянским рабыням.
После еды начинается настоящая работа. Натаскать воды, принести дров, обработать поля. Дел в селе много, самых разных — конца-края им нет. И основная их тяжесть ложится на рабынь. Работай — или умри. Иногда в поле нас подстерегают местные парни. Связывают, насилуют. Никому до этого и дела нет: мы — рабыни.
Каждая косточка ноет.
Дней десять назад Турнус пахал на мне. Бесков он не держит. Рабыни дешевле.
Тогда я впервые отведала плетки.
Вместе с другими девушками меня впрягли в плуг, и, обнаженные, понукаемые хозяйской плетью, мы, обливаясь потом, потащились по борозде. Склонившись вперед, медленно продвигались мы, зарываясь ногами в землю. Тяжелая сбруя впивалась в кожу. И вот потихоньку погрузился в землю огромный лемех, отваливая в сторону увесистые пласты почвы. Всего несколько ярдов — и, кажется, я сейчас лягу и умру. Кто заметит, если я буду тянуть не в полную силу? Вот тут-то впервые на мою спину и опустилась плетка. Не грозная плетка-пяти-хвостка, предназначенная для сурового наказания провинившихся рабынь, а легкий, в одну плеть, хлыстик, чуть больше мягкого кожаного — им лишь слегка подхлестывают впряженную в плуг скотину, чтоб пошевеливалась. Но спину мою он ужалил, точно ядовитая змея, точно винтовочный выстрел. Я и не представляла, что это так больно. Плеткой меня били впервые.
— А ну, Дина, тяни сильнее! — прикрикнул Турнус.
— Да, хозяин! — И я впряглась что было сил. Он не рассердился. Спина болела, точно огрели раскаленным прутом.
Ну и боль! Какова же тогда настоящая рабская плетка? А ведь под нее можно угодить за любую малость — даже и не поймешь, чем разгневала хозяина. А могут высечь и вовсе без причины — просто потому, что так хозяину угодно. Девушка, что некогда звалась Джуди Торнтон, впервые отведала плетки. Я горестно застонала. Теперь рабство виделось мне в новом свете. Что ж, буду неукоснительно выполнять все, что требуется.
Но не прошло и часа, как я рухнула без сознания в борозду.
Смутно помню, как сзади на шею легла рука Турнуса и голос Ремешка проговорил: «Не убивай ее, Турнус. Разве не видишь — она просто хорошенькая рабыня, ее дело — ублажать мужчин, а не тянуть в поле лямку».
— Мы и без нее все вспашем, — вступилась за меня Турнепс.
— Сколько раз пахали, — поддакнула Редис.
— Не ломай ей шею, хозяин, — взмолилась Верров Хвост. Турнус убрал руку.
Помню, он связал мне за спиной руки, крепко стянул лодыжки и оставил меня в поле. Я снова потеряла сознание. Вечером Турнус притащил меня в село на плече и швырнул среди свай своей хижины.
— В чем дело? — спросила Мелина.
— Больно хилая, — ответил Турнус.
— Я сама убью ее. — Из-под груботканой одежды она вытащила короткий нож. Я, нагая, связанная, приподнялась на локте у ног Мелины и с ужасом уставилась на нее. Держа нож наготове, она приближалась.
— Пожалуйста, не надо, госпожа! — зарыдала я.
— Иди в дом, женщина, — зло бросил Турнус.
— Тряпка ты, Турнус, — выпалила Мелина. Но нож убрала и выпрямилась. — Зря я за тобой пошла!
Он молча смотрел на нее.
— Могла бы стать спутницей предводителя касты целого округа, — шипела она. — А вместо этого я — подруга деревенского предводителя. Могла бы в округе первой быть. От тебя слинами воняет и твоими девками.
Надо же, тут рабыни стоят — и такие слова!
— Тряпка ты и дурак, Турнус! — не унималась она. — Презираю тебя!
— Иди в дом, женщина, — повторил он.
Сердито отвернувшись, Мелина стала карабкаться по лесенке в хижину. На последней ступеньке снова взглянула на него.
— Недолго тебе владычествовать в Табучьем Броде, Турнус! — И исчезла в хижине.
— Развяжите Дину, — приказал Турнус, — и отнесите в клетку.
— Да, хозяин, — ответили девушки.
— Бедняжка Дина, — проронил, глядя на меня, Турнус, когда с меня сняли веревки. — Никудышная ты скотинка. — И, ухмыльнувшись, пошел прочь.
Я с яростью вонзила мотыгу в землю. Конечно, скотина я никудышная! И не моя вина, что я не рабочая скотина, как многие деревенские девахи. Марла, Чанда, Донна, Бусинка — все они на моем месте оказались бы ничуть не лучше! Да и Лена или Этта не намного меня бы превзошли! Посмотрела бы я, как Марла тащит плуг! Ничего бы у нее не вышло! Я с яростью вонзила в землю мотыгу. Я здорова, жизнь во мне так и кипит, но я не сильная, не могучая. Ну что я могу сделать! Я маленькая, хрупкая, слабая. В этом нет моей вины. Может, я и красивая, но что проку в красоте, когда за твоей спиной плуг и хозяин поднял плетку? Турнус разочарован моей слабостью.
С бешенством ковыряла я землю мотыгой. Мне даже воду в поле тяжело таскать — моим ли плечам сражаться с огромным деревянным коромыслом и подвешенными к нему ведрами? Случалось, я падала, и вода проливалась. К тому же я медлительна. Иногда подруги-рабыни брали на себя то, что тяжелее из моей работы, а я делала за них что попроще. Но меня это удручало — им же тоже трудно. Хотелось делать свою работу самой. Просто я слаба — потому и не гожусь в крестьянские рабыни.
Временами, работая в поле, я вскипала от ненависти. Кли-тус Вителлиус! Вот кто бросил меня здесь, в деревне! Покорил, заставил полюбить себя всем сердцем, каждой клеточкой тела, а потом шутки ради подарил крестьянину. Знал ведь, что я за девушка — тонкая, чувствительная, хрупкая, красивая землянка, и все же, забавляясь, обрек на тяжкое, горькое деревенское рабство, подарил Турнусу. Я обрушила мотыгу на сул. Ненавижу! Ненавижу Клитуса Вителлиуса!
Снова*я взглянула на дорогу. Тележка бродячего торговца Тупа Шварешечника теперь едва виднелась на пыльном проселке: Он брел к тракту — широкой, мощенной булыжником дороге, ведущей в Ар.
Хотя сестры-рабыни были ко мне добры, кроме них, в деревне на меня почти никто не обращал внимания.
Слабая, хрупкая, для крестьянской работы я не гожусь.
Ненавижу крестьян! Ну и идиоты! Не могли найти лучшего применения красавице рабыне, как запрячь ее в плуг!
— Деревня не для тебя, Дина, — сказал мне как-то Турнус. — Ты городская рабыня. Твое место у ног мужчины, в его покоях, в цепях и ошейнике. Тебе бы ластиться к нему и довольно мурлыкать, как самка слина.
— Возможно, — ответила я.
— Я ластилась бы и мурлыкала у ног Турнуса, — призналась могучая Ремешок. Мы расхохотались. Но она не шутила. Странно: такая крепкая, мощная — и жаждет мужского владычества. Да нет, ведь и она тоже женщина!
На тяжелую работу сил у меня не хватало, и поэтому Турнус часто брал меня с собой к слинам — помогать ухаживать за животными. Кое-кого из них я уже знала. Но в общем-то их боялась, и они, чувствуя это, питали ко мне какую-то необычную для этих животных злобу.
— Ты что, совсем ни на что не годна? — набросился как-то на меня Турнус на площадке для дрессировки слинов. Я опасливо отступила подальше. Под палящим солнцем песок раскалился. Дождя не было уже несколько дней. Са-тарне грозила засуха.
— Ни на что не годна! — Турнус раздраженно тряхнул меня за плечи.
Я вздрогнула под его руками.
— Что такое? — спросил он.
Я стыдливо отвела глаза:
— Прости меня, хозяин. Но уже столько дней меня не касался мужчина. А я — рабыня.
— А, — понимающе протянул он.
Я подняла глаза. Взглянула ему в лицо. Просто великан!
— Может быть, хозяин соблаговолит переспать со своей рабыней?
— Рабыня просит овладеть ею? Взять ее, как берут рабынь?
— Да, хозяин! — вцепившись в него, теряя над собой власть, закричала я. — Да! Да!
Он опрокинул меня на песок, задрал тунику до груди. Я лежала у подножия клетки для рабынь. Он схватил меня, я дотянулась до решетки клетки и закричала, сжав решетку руками. Он обладал мною, а я билась в судорогах от наслаждения. Раз, увидев глядящую из-за бревенчатой стены Медину, я испуганно вскрикнула:
— Там Медина, хозяин!
Он рассмеялся:
— Я делаю со своими рабынями что хочу. Пусть смотрит, если нравится. Пусть у рабыни поучится, как себя вести.
Но Мелина, вне себя от злости, ушла. А я вновь отдалась ему, с благодарным стоном наслаждалась его ласками. Снизошел! Соизволил коснуться меня! Потом, позже, я, постанывая, встала на колени.
— Спасибо, хозяин, — целуя его ноги, проговорила я.
Он рассмеялся, поднял меня, взглянул мне в глаза, а потом, забавляясь, швырнул к своим ногам. Лежа на песке, я смотрела на него снизу вверх.
— Как я погляжу, Дина, — посмеиваясь, заключил он, — на что-то ты все же годна.
— Спасибо, хозяин, — робко ответила я.
День клонился к закату.
Тележка Тупа почти исчезла вдали, только пыль от ее колес еще неслась вслед.
Сегодня утром он оценивал, сколько я стою.
Сегодня утром я сделала открытие: я — шлюха. Но наверно, любая рабыня должна быть немного шлюхой, притом превосходной.
Он не спал со мной, но, когда он меня оценивал, я изо всех сил старалась ему понравиться.
Вот бы встретиться с ним еще!
А началось это так.
— Останься, Дина, — велела мне Мелина, подруга Турнуса. Остальные девушки пошли за водой. Ушел и Турнус — отправился в соседнюю деревню покупать птиц вуло. Вернется не скоро.
Мелину я боялась. Она — хозяйка. Хотела убить меня, когда у меня не хватило сил пахать. Видела меня в объятиях Турнуса. Однако в последнее время особенной враждебности ко мне не проявляла. Я думаю, для нее не секрет, что Турнус спит со всеми своими рабынями. Куда чаще меня в его объятиях оказывается Редис. Мелина наверняка это знает. Одну только Ремешок он насилует редко.
— Да, госпожа, — предчувствуя дурное, пролепетала я.
Мелина меня недолюбливает — это ясно. Но вряд ли ненавидит сильнее, чем остальных рабынь. Любимая рабыня Турнуса — не я, это всем известно. Он предпочитает женщин крупных, широкобедрых, грудастых — когда-то, до того как расплылась, растолстела, наверно, такой была и Меяина.
— Пойди-ка сюда, птичка, — стоя под хижиной, в тени между сваями, Мелина поманила меня пальцем. Я повиновалась. Она — свободная. Я — рабыня. Опустив голову, я почтительно встала перед ней на колени. '
— Сними тунику, Дина!
— Да, госпожа. — Стянув через голову коротенькую тунику, я осталась нагишом.
— Подойди к свае и встань на колени к ней лицом. Я так и сделала.
— Ближе. Колени по разные стороны сваи. Прислонись к ней животом.
— Да, госпожа.
— Нравится тебе наш поселок?
— О, да, госпожа!
— Протяни руки по обе стороны столба. Ладони вверх. Скрести запястья.
Я послушно выполнила приказ.
— Ты счастлива здесь?
— О, да, госпожа!
— Хотела бы ты уйти из нашего поселка?
— О нет, госпожа! — заверила я. А потом поспешно добавила: — Если только госпоже не будет так угодно.
Вытащив из складок одежды обрывок веревки, Мелина крепко связала мне запястья по ту сторону сваи.
— Хорошо держит? — спросила она меня.
— Да, госпожа.
Отступила на шаг, оглядела меня и скрылась в хижине. Вскоре вернулась с мотком веревки в руках. Привязала ее конец к моему веревочному ошейнику, отмотала примерно фут и закрепила привязь на столбе, на уровне моей шеи. Остаток веревки свисал со столба на землю.
Я не сводила с нее глаз.
— Ты красивая, — проговорила она. Привязанная веревкой за шею, встать я не могла.
— Очень красивая.
— Спасибо, госпожа.
Я — ее пленница. Голая, стою на коленях, крепко привязанная к столбу.
— В поселок, — сообщила она, — приехал торговец. Знаю. Туп Поварешечник. Редис мне рассказала. Я видела, как он пришел, волоча за собой ручную тележку с длинными ручками, на двух огромных колесах. Внутри тележки — множество полочек, ящичков, в них — всевозможные дешевые товары, а еще — колышки и петли, на которых подвешена всякая утварь, кастрюли, инструменты. По краям повозки — тоже ящички, в них тьма-тьмущая всякой всячины: нитки, ткани, ножницы, наперстки, пуговицы, заплаты, а еще — гребешки, сладости, травы, специи, соль в пакетиках, целебные снадобья. Чего только не было в этой удивительной тележке!
— Я приглашу его взглянуть на тебя, — сказала Мелина.
У меня екнуло сердце. Пока Турнуса нет в поселке, Мелина продаст меня!
— Уж постарайся ему понравиться, сучка, — предупредила она, — а то до конца дней твоих буду сечь!
— Постараюсь, госпожа! — обещала я. Еще как постараюсь! Когда еще выпадет возможность вырваться отсюда? Да я бы все на свете сделала, лишь бы избежать тягот деревенского рабства. Понравиться ему? Понравлюсь! Вот увидит — буду сама покорность, сама чувственность! Вдруг стало страшно. Что он за человек? Мужчины по-разному воспринимают женские уловки. Знать бы наверняка, чего ему хочется! Нет, не угадать. Безнадежно. Ну и шлюха же ты, сказала я себе. Подергала связанные руки. Откуда мне знать, какие женщины ему нравятся? Робкие, скромные — швырнул к своим ногам и изгаляйся? Или похотливые, что так и норовят пустить в ход язык? А может, дерзкие, непокорные, может, ему нравится их укрощать? А что, если он питает слабость к холодным, надменным, презрительным красавицам, что в мгновение ока превращаются в отчаянно корчащихся, жалобно стонущих от мужского прикосновения рабынь? Не знаю. Знаю одно: я должна показаться ему красивой, физически привлекательной. Тут Мелина все предусмотрела. Ума ей не занимать, да и практической сметки — тоже. Девушка красивее всего нагая, в ошейнике или на цепи. Вот она и поставила меня на колени, в позу покорности, и связала. И теперь я стою прижавшись животом к столбу, обхватив его руками, широко расставив колени. Взглянув на стоящую в такой позе женщину, мужчина не сможет, пусть подсознательно, не почувствовать ее открытости, уязвимости, не сможет не ощутить себя ее властелином, могучим и неотразимым. Все продумала, до мелочей: связанные ладони, руки, будто в объятиях охватившие столб, свисающая с шеи длинная веревка — связывай рабыне руки за спиной и веди ее, точно самку табука, куда душе угодно. Можно к тележке привязать — и босая, обнаженная, я побреду за ней, взметая дорожную пыль. Да, ума Мелине не занимать.
— Вот она! — раздался ее голос.
Испуганно вздрогнув, я вцепилась в столб. Помимо моей воли бессознательное это движение получилось на удивление грациозным. Да ведь, наверно, этого и добивалась Мелина, неожиданно гаркнув у меня над ухом! Показать мужчине во всей красе прелестную, испуганную, связанную рабыню. Я вздрогнула так естественно! А Мелине того и надо.
Как вести себя с ним? Не знаю. Что ж, буду просто рабыней в Богом забытой деревушке, связанной земной девушкой, чью привлекательность пришел оценить мужчина. А кто же я еще? Прекрасная варварка, совсем чужая, с далекой, не похожей на Гор планеты, ко встрече с этим миром совершенно не готовая. Может, горианским мужчинам интересно укрощать и приручать таких? Из землянок, рассказывала Этта, получаются превосходные рабыни. Наверно, так оно и есть.
— Как живешь, птенчик? — спросил торговец.
— Хорошо, хозяин, — ответила я.
— Варварка, — заключил он.
— О? — притворно удивилась Мелина. А ведь прекрасно знает, что я варварка!
— Открой рот, — приказал он.
Я открыла рот.
— Видишь? — Сунув пальцы мне в рот, он раскрыл его шире. — В последнем зубе, наверху слева — кусочек металла.
— Это врачи делают, — сказала Мелина.
— Ты из местности, что называют Землей?
— Да, хозяин.
— Вот видишь? — это он Мелине.
— Умная рабыня, — похвалила Мелина. Не высекли бы!
— Я Тупеллиус Миллиус Лактантиус из рода Лактантиусов, торговцев из Ара, — проговорил он, обращаясь ко мне. — Но настали тяжелые времена, и хоть мне и было тогда всего восемь, пришлось бродить с тележкой — долг, законы касты, гордость семьи и все такое прочее.
Я улыбнулась.
— Хорошая улыбка, — отметил он. — В здешних поселках меня называют Туп Поварешечник. А тебя как зовут?
— Ну, как она тебе? — вмешалась Мелина. Торговец оглядел меня:
— Для ошейника в самый раз.
Я сгорала от стыда. Любому горианину ясно — я рабыня. Вопрос лишь в цене да в том, кому мне принадлежать.
— Ну разве не хорошенькая? — настаивала Мелина.
— В городах, — ответил он, — таким несть числа. В одном Аре каждый год тысячи таких продают и покупают.
Я содрогнулась.
— Сколько дашь?
— В лучшем случае, — прикинул он, — медный тарск.
Я красивая рабыня, я знаю. Но вот того, что таких красоток на Горе тьма-тьмущая, и не подозревала. В этом мире рабыни-красавицы не в диковинку. И цена им невысока. Девушкам куда красивее меня нередко приходится довольствоваться долей кухарок в больших домах или в цепях и казенных туниках скрести по ночам полы общественных зданий.
— Так не хочешь брать? — недовольно пробурчала Мелина.
Он погладил мой бок. Я вцепилась в столб.
— А она ничего!
Внезапно, без предупреждения, он коснулся меня. Закрыв глаза, не в силах сдержаться, я вскрикнула, прижалась к столбу, судорожно обхватила его руками.
— Ага! — произнес он.
Я вздрогнула, не открывая глаз.
— Горячая, — причмокнул он. — Это хорошо. Очень хорошо.
— Очень горячая? — уточнила Мелина.
Снова эта рука! Снова, не в силах с собой совладать, я отчаянно вскрикнула.
— Очень, — рассмеялся он. — Спокойно, птенчик!
— Не надо, хозяин, пожалуйста! — взмолилась я. И тут же, вскрикнув, впилась в дерево ногтями, забилась на привязи.
— Перестань! — стонала я, — Перестань, прошу, хозяин!
Он убрал руки. Прислонившись в столбу, я дрожала от страха — а вдруг он опять начнет меня трогать? Он встал.
— Ну, очень горячая? — допытывалась Мелина.
— В шлюхи сгодится, пагу разносить.
— Прекрасно! — обрадовалась Мелина.
— Да, — добавил он, — и все же больше медного тарска дать не могу.
— Почему?
— Война, — вздохнул он, — набеги, города в упадке. Рыночные помосты просто ломятся от красоток, что раньше были свободными. И дают за них сущие гроши.
— И что, все такие же горячие, как эта?
— Да, многие. Поставь девушке на тело клеймо, посади ее на цепь, поучи немного — и через неделю она готова, горячее некуда, прямо рвется.
— Так скоро? — изумилась она.
— Да, — заверил Туп. — Возьми женщину — любую женщину, не обязательно землянку — эти-то просто созданы, чтоб быть рабынями, о них и говорить нечего, — нет, любую родом с Гора, свободную, высшей касты, будь она даже холодна как айсберг, надень на нее ошейник, вдолби ей, что она рабыня, — распалится как миленькая!
Мелина расхохоталась. Я залилась краской. Такую напраслину возводить на женщин Земли! Что ж они, не знают, что я землянка? Да нет, знают, конечно. Чешут языками и внимания не обращая на рабыню. Но все-таки — правда ли это? Может, никакой напраслины и нет?
— Надень на нее ошейник. — Он сомкнул руки у меня на горле.
Я напряглась. С его-то — горианина — силой ничего не стоит мне шею сломать — только захоти! Что я смогу сделать? Убрал ладони с горла, схватил меня за волосы. Оттянул мне голову назад.
— Вдолби ей, что она рабыня. — Запустив руки глубже в волосы, он все тянул голову назад.
Я вскрикнула. Больно! Но ровно настолько, чтоб дать понять, что он может со мной сделать, если захочет. Мужчина. Хозяин. Меня охватил невольный трепет. Убрал руки. Напрягшись всем телом, я стояла у столба. Его ладони поползли по моим бокам.
— И пожалуйста, — хмыкнул он, — распалится как миленькая! Прикоснулся — и я закричала, вгрызлась зубами в древесину, из глаз брызнули слезы.
— В шлюхи сгодится, пагу разносить, — повторила Мелина.
— Да, — кивнул Туп.
Женщины Земли просто созданы, чтоб быть рабынями? Я глотала слезы. Неужели это так? Неужели никакой напраслины?
Только бы больше не трогал!
Да, женщины Земли созданы, чтоб быть рабынями. Я — землянка. Я вцепилась в столб. Прирожденная рабыня.
— Лакомый кусочек! — Туп погладил меня по боку. Интересно, все земные женщины рождены быть рабынями?
Я, во всяком случае, точно. Другие, может, и нет. Загляни себе в душу. Спроси себя. И ответь на этот сокровеннейший из вопросов — самой себе, ни с кем не делясь, пока не свела тебя судьба с тем, кому лгать ты не сможешь, — с твоим хозяином. Может, весь секрет в биохимии. Может, женщину рабыней, а мужчину хозяином делают гормоны. Не знаю.
Лишь на Горе, рядом с мужчинами, что обладали или могли обладать мною, я по-настоящему ощутила себя женщиной. Как просто: гориане способны владеть женщиной, большинство мужчин Земли — нет. На Земле мою женственность подавляли: во-первых, мои собственные предрассудки — результат многовековой интеллектуальной и социальной патологии, и, во-вторых, общепринятые условности, под гнетом которых я выросла, следуя которым существовала — да, существовала, а не жила, — условности, согласно которым открытое проявление сексуальности — нечто неподобающее, а то и непристойное. Кто знает, что такое общественное благо? Может, чтобы процветать, обществу необходимо руководствоваться правилами, по крайней мере не противоречащими биологическим закономерностям? Общество слабых, тщедушных калек, не решающихся быть самими собой, безусловно, не может быть совершеннее того общества, где человеческие существа естественны и органичны, величественны и счастливы. Соответствие принципам — не критерий. Благополучно то общество, где благополучны люди, где они живут в гармонии с природой. Глянем правде в лицо: каких таких высот достигла земная цивилизация? Человек погряз в руинах идеологии. Возможно, придет день — и он выйдет из тьмы, сбросит оковы прошлого. И день этот будет прекрасен. Огромный, залитый солнечным светом мир развернется перед его глазами.
Не так уж много пышных слов можно сказать о Горе. Но зато мужчины и женщины в этом мире живут. Живут, а не существуют. ( 
И я не отдам этот мир.
Он совсем другой, не похож на мой, в чем-то, пожалуй, хуже, но в чем-то — я знаю — лучше.
Такой, каков он есть. Честный и настоящий. И дышится в нем легко.
— Кто твой хозяин, птенчик? — спросил меня Туп Поварешечник.
— Турнус, — ответила я, — земледелец. Глава касты в Табучьем Броде. Земля у него родит, а еще он дрессирует слинов.
Я гордилась Турнусом. О справном, искусном крестьянине здесь часто говорят: «Земля у него родит». Иногда этим выражением пользуются, чтобы просто выразить почтение, даже если человек землю и не обрабатывает. В любой касте, связанной с определенным видом деятельности, будь то сельское хозяйство, торговля или военное искусство, всегда есть люди, род занятий которых отличен от традиционного. Есть и те, кто, не входя в касту, живет тем же трудом. Обычно, хотя бывают и исключения, принадлежность к касте определяется по рождению. Но, случается, в касту принимают со стороны. Браки, как правило, совершаются внутри касты. В случаях же смешанных браков женщина — как чаще всего и бывает — может предпочесть сохранить свою кастовую принадлежность, а может вступить в касту супруга. Рожденные в таких браках дети принадлежат к касте отца. Подобно этому в некоторых городах решаются и проблемы гражданства. Выходцу из бескастового общества непросто представить, как важны для гориан касты. Кастовая структура, хотя, безусловно, и порождает немало трудностей, тем не менее помогает человеку определить свое место в жизни, учит высоко держать голову, роднит с тысячами собратьев, определяет образ жизни. Даже развлечения гориан — и турниры, и зрелища — часто связаны с кастовыми обычаями. По кастовому принципу распределяются и средства на общественные нужды. Кастовая система достаточно гибка, вполне возможны переходы из одной касты в другую. Но мужчины редко пользуются этой возможностью. Принадлежность к касте — предмет гордости, на членов других каст часто поглядывают свысока. Повзрослев, горианин ощущает себя плотью от плоти своей касты, и променять ее на другую для него все равно что землянину поменять гражданство: скажем, американцу на российское, французу на китайское. При всех своих недостатках кастовая структура придает горианскому обществу стабильность — ведь в таком обществе каждому находится место, труд каждого почетен, каждый с уверенностью смотрит в будущее. Есть на Горе и кланы — их членов связывают узы кровного родства. По обыкновению браки совершаются между членами одной касты — поэтому в основном кланы вписываются в кастовую структуру. Но кланы и касты — не одно и то же. Например, в один клан — пусть изредка — могут входить члены разных каст. Многие гориане считают клан родственной группой внутри касты. И во многих практических смыслах так оно и есть. По крайней мере, особого вреда в такой точке зрения нет. Довольно прочно привязанные к определенной местности, кланы обычно тесно связаны с конкретным городом. Касты же административных границ не знают. Рассказывая о Горе, нельзя не упомянуть о Домашних Камнях. Домашний Камень — вот что прежде всего отличает горианина от землянина. Тому, у кого никогда не было Домашнего Камня, ни за что не понять, как много значит он для горианина. Словами этого не выразишь. Пожалуй, не буду и пытаться. Скажу одно: самое печальное в людях Земли то, что у них нет Домашних Камней.
— Как тебя зовут, птенчик? — спросил меня Туп Поварешечник.
— Моему хозяину было угодно назвать меня Диной, — ответила я.
— Раз хозяину было угодно назвать тебя Диной, значит, ты и есть Дина.
— Да, хозяин! — поспешно согласилась я. У меня и в мыслях не было намекать, что меня могут звать как-то по-другому! Мелина сверлила меня глазами. — Я Дина! Только Дина, рабыня моего хозяина!
Четыре эти буквы — горианские ли, английские ли — и означали мое имя. Полное и единственное. Это решает хозяин.
— Симпатичная Дина, — обронил Поварешечник.
— Спасибо, хозяин, — потупилась я.
— Берешь? — Медине не терпелось.
— Руки грубоваты. — Он провел большими пальцами по моим ладоням. Я вздрогнула. — У тебя грубые руки, Дина.
— Я крестьянская рабыня, хозяин.
Копай, стирай, тяжелую мотыгу таскай — еще бы руки не огрубели!
Он все водил по моим ладоням пальцами, прижимая их все крепче. Я закрыла глаза, припала к столбу.
— Немного крема, — рассуждал он, — и станут помягче, в самый раз, чтоб ласкать мужчин.
— Да, хозяин.
Господи, а что бы я чувствовала, будь ладони мягче!
— Ну, предлагай цену за эту сучку, — поторапливала Мелина. Его рука коснулась моей шеи, палец протиснулся под веревочный ошейник, чуть оттянул его в сторону.
— На тебе ошейник из веревки. Жесткий, наверно?
— Что нравится моему хозяину, — проговорила я, — то и мне нравится.
— Лжешь свободному мужчине?
— О нет, хозяин! — вскричала я. Конечно, носить веревочный ошейник — радости мало. Но я — рабыня. Турнус — мой хозяин. И естественно, я в лепешку расшибусь, лишь бы ему угодить. Если так ему угодно — значит, должно и меня устраивать. Мое дело — угождать. В том-то и суть: я получаю удовольствие, доставляя удовольствие Турнусу. Иначе мне смерть. Мне нравится угождать ему. В этом — высшее наслаждение для рабыни.
— Угодить старается. Ну, не хочется тебе ее голую в меха затащить? — подначивала Мелина. — Задешево отдам.
— Как дешево? — поинтересовался Туп.
— Дешево.
— А Турнус знает, что ты ее продаешь?
— Какая разница? Я — свободная женщина. Его подруга. Могу делать что пожелаю.
— Хочешь, прелестная Дина, — поглаживая мне шею, спросил, — чудесный стальной ошейник, может, даже украшенный эмалью?
— У меня никогда не было ошейника.
— Значит, не хочешь?
— Хочу, хозяин, — робко призналась я.
Только это будет не мой ошейник. Наоборот — надев ошейник, я стану чьей-то собственностью. Ошейник, как и я, будет принадлежать хозяину. Это будет его ошейник. Не мой. Я буду только носить его.
— Веревка такая грубая, жесткая, — ощупывая петлю у меня на шее, продолжал он. — А гладкий стальной тебе бы понравился? Изящный, сверкающий или украшенный орнаментом, тонкой работы? А еще бывают покрытые эмалью — под цвет твоих глаз или волос. Ты в таком стала бы еще красивее. А иногда и по мерке делают, точно на твою шейку.
— Как угодно хозяину, — ответила я. Конечно, стальной ошейник так красит девушку! Как я завидовала Этте, хоть у нее-то ошейник был совсем простенький. Не так уж много ошейников довелось мне повидать на Горе, но от Этты я знала: разновидностей превеликое множество. От заклепанной на девичьей шее простой полоски металла до усыпанных каменьями, филигранно отделанных, запирающихся на замочек ожерелий, достойных любимой рабыни Убара. Но у всех ошейников — у кухарки ли на шее или у наложницы в покоях Убара — есть две общие черты: во-первых, сама девушка снять его не может, во-вторых, он недвусмысленно указывает — она рабыня. В выборе ошейников, как и во всем остальном, гориане проявляют великолепный вкус и чувство прекрасного. Такое впечатление, что вкус не изменяет им ни в чем: ни в языке, ни в архитектуре, ни в одежде, ни в традициях и обычаях. Здешний народ знает толк в красоте. Все поражает изысканностью — будь то покрой сандалий простого работяги, или тщательная выделка кожи, или украшающие башни городов витражи, что переливаются всеми цветами радуги, меняя облик в тени или под солнечным светом, обретая новые оттенки в каждое время дня. Истово украшая свою жизнь и свой мир, не оставляют гориане без внимания и своих рабынь. Их облик тоже должен быть безупречен. Как для землян вполне обыденным считается пригласить дизайнера, чтобы спланировать внутреннее убранство жилища, так для горианина ничего необычного нет в том, чтобы обратиться к специалисту, который оценит, вышколит рабыню, поможет сделать ее еще красивее. Даст совет, как постричь и уложить ей волосы, какой косметикой надлежит ей пользоваться, какие серьги, какие ошейники и одежды ей пойдут, научит красиво ходить, говорить, преклонять колени и многому, многому другому. Обычно, придя в дом, такой специалист встречает там невзрачную рабыню и, разгадав скрытые в ней возможности, превращает ее в красавицу. Какая возможность блеснуть своим искусством! Говорят, такие люди способны творить чудеса. Их часто нанимают для работы с рабынями, как правило, с теми, что еще недавно были свободными. И вот ничем не примечательная невольница выходит из рук мастера ослепительной и неотразимой. Говорят, однако, что едва ли не наполовину успех определяется ошейником. Надень на женщину ошейник, считают на Горе, — и красота ее раскроется. Быть может, так оно и есть. На мою долю выпало носить лишь ошейник из веревки, но и то, по-моему, каким бы грубым он ни был, даже в нем я стала красивее и желаннее. Надев его на меня, Турнус подвел меня к зеркалу Мелины. У меня едва не подкосились ноги — такой соблазнительной, такой пикантной показалась я себе. От Турнуса не укрылось мое состояние. Тут же он овладел мною, и неожиданно для меня самой тело мое мгновенно отозвалось, безудержно отдалось его объятиям. Он надел на меня ошейник! В какую же пучину страсти поверг бы меня не веревочный, а настоящий стальной ошейник, который не снять, не разрезать, от которого не избавиться! Об этом я и помыслить не смела. Настоящего ошейника я и жаждала, и боялась. Если горло схвачено стальной лентой, разве смогу я устоять перед мужчиной?
— Предлагай цену, — торопила Мелина.
Встав на ноги, Туп Поварешечник потянулся к своей сумке.
— На, птенчик.
Достав что-то из сумки, он сунул это мне в рот, протолкнул пальцами между зубами. Стоя на коленях в пыли у столба, я вздрогнула.
— Спасибо, хозяин.
Конфета! Маленькая, твердая, сладкая! Я закрыла глаза. Первая конфета за все время, что я на Горе. После скудной рабской пищи — такая роскошь! Да за кусочек шоколада рабыни друг другу глотки готовы перервать! Муштруя и вышкаливая рабынь, хозяева иногда поощряют их сладостями. Да и в качестве стимула лакомства действуют безотказно. Даже вполне взрослая рабыня готова часами гнуть спину за крошечную конфетку. Обычно конфету суют в рот стоящей на коленях девушке, но, случается, бросают на пол. Иногда, швырнув конфету нескольким девушкам, хозяин забавляется, наблюдая, как они бросаются за нее в бой.
— Предлагай цену, — не отставала Мелина.
— Почему ты хочешь продать ее? — спросил Поварешечник.
— Будешь покупать?
— Может быть, — не сводя с меня глаз, проговорил он.
— Ну, разве не хороша?
— Хороша.
— Представь себе: голая, в ошейнике, с тобой в мехах! — соблазняла Мелина. — Ластится к тебе, не знает, как угодить.
— Я торговец, — отвечал Туп. — Если куплю ее, то чтобы продать с барышом.
— Но прежде чем продать, можешь попользоваться на славу, — уговаривала Мелина.
Поварешечник ухмыльнулся:
— Два тарска.
Странное чувство охватило меня. За меня предлагают цену. Вот чудно! Цена, конечно, несерьезная, даже для такой, как я, для землянки. Только так назвал, для затравки. Настоящий торг впереди. Безусловно, на любом рынке за меня дадут четыре-пять тарсков, не меньше.
— И за меньше отдам, — объявила Мелина.
Поварешечник, казалось, был сбит с толку. Стало не по себе и мне. Я зажмурилась.
— Мне нужно кое-что из твоей тележки. — Она, прищурившись, взглянула на меня. — Отойдем-ка!
И они ушли к тележке, оставив меня привязанной к столбу. Вид у Тупа был озадаченный. Разговора их я не слышала. Все сосала леденец. Вкусный! Хотелось растянуть подольше. Будто случайно, я чуть отодвинулась от столба — так, чтоб видеть двоих, стоящих у тележки. Интересно, что бы это значило? Выдвинув один из многочисленных ящиков, Туп Поварешечник достал оттуда крошечный, будто аптечный, пакетик и передал подруге Турнуса. Не заметили бы, что я подглядываю! Я тут же отвернулась к столбу и как ни в чем не бывало продолжала смаковать конфетку. Вскоре Мелина вернулась, отвязала меня и, к моему удивлению, отвязала от моей шеи длинную веревку. Я думала, мне стянут руки за спиной, привяжут за шею к тележке Тупа, и тогда, голая, босая рабыня, я побреду за ним прочь из села.
— Надевай тунику, — приказала Мелина. — Бери мотыгу. Иди в поле, окучивай сул. Когда придет время, за тобой придет Брен Лурт. И никому ни слова.
— Да, госпожа, — ответила я.
— Быстрей, — оглядываясь по сторонам, поторопила Мелина.
Я поспешно натянула через голову короткую шерстяную рабскую тунику.
Что-то уж очень Мелина возбуждена.
— Можно рабыне говорить, госпожа? — спросила я.
— Да.
— Меня не продали, госпожа?
— Может быть, Дина, — буркнула подруга Турнуса. — Увидим.
— Да, госпожа. Как это понимать?
— Завтра, сучка ты моя, — продолжала она, — ты будешь принадлежать либо Тулу Поварешечнику, либо Брену Лурту.
Я озадаченно взглянула на нее.
— Иди! — велела она. — Быстро! Никому ни слова!
Я помчалась за мотыгой. Конфетка уже растаяла во рту. Кому я могу сказать?

Ковыряясь в иссохшей земле, я окучивала сул.
Пятнадцать дней нет дождя. Да и до этого землю как следует не промачивало. Засуха.
Тележка Тупа Поварешечника исчезла вдали. Согнувшие между ее поручнями, торговец ушел из Табучьего Брода. Д клубы пыли уже рассеялись.
День клонился к закату.
Я беззащитно стою одна-одинешенька среди поля.
Что случилось со мною? Как я оказалась на Горе? Проснулась обнаженная, с цепью на шее. Пришли двое, требовали от меня рабские бусы. А я ничего не понимала. Хотели меня убить. Спас меня Клитус Вителлиус. Спас, а потом поставил на мое тело клеймо, сделал своей рабыней. Позабавился, заставил полюбить себя — и подарил! Ненавижу! Люблю! Никогда не забуду его руки. В душе навсегда останусь его рабыней. Вспомнит ли он хоть раз о девушке, так равнодушно, походя брошенной? Нет, конечно! Всего лишь рабыня. Да его тьма женщин домогается, выбирай — не хочу! Даже свободные за одно его объятие готовы ошейник надеть. Нет, не вспомнит он обо мне, о той, кем мимоходом потешился. А вот я буду помнить его всегда. Я люблю его. И ненавижу! Навеки он мой хозяин. Как же я люблю его и как ненавижу! Если бы только я могла отомстить! Как сладостна презренной рабыне месть! Но разве может рабыня отомстить? Она всего лишь рабыня. Я свирепо обрушила мотыгу на сул. Что за странный привиделся мне сон? Будто я во дворце и должна нанизать бусы. «Кто приказывает мне?» — спрашиваю я. «Тебе приказывает Белизариус, рабыня!» — гремит голос. И кажется, будто так и должно быть, хотя никакого Белизариуса я не знаю. «Каков приказ
Белизариуса, хозяина рабыни?» — «Он прост». — «Да, хозяин!» — отвечаю я. «Нанижи бусы!» Руки мои тянутся к столику, к нитям и бусинкам. И я просыпаюсь. Что за сон? Да еще Брен Лурт появился у клетки, напугал меня. «Я буду первым в Табучьем Броде. И когда я буду первым, Мелина отдаст тебя мне». И исчез. А я, дрожа, съежилась на соломе. А сегодня, казалось, меня уже продали, но Туп Поварешечник ушел из села один. Меня послали в поле. Мелина получила от Тупа пакетик, похоже, с каким-то снадобьем. Мне не велено никому ничего говорить. За мной — сказали мне — придет Брен Лурт. А до того я должна оставаться в поле. Ничего не понимаю!
Я вонзила мотыгу в землю. Никому ничего не говорить! Да тут никого и нет!
Снова и снова поднимала я тяжеленную мотыгу. Ну и работка! Спину ломит. Руки болят. Все тело ноет. Я — крестьянская рабыня. Тяжек мой труд, ох как тяжек! Будешь работать спустя рукава — по головке не погладят. А мне вовсе не хочется, чтобы меня высекли. Солнце опускалось. Туника вымокла от пота. Ноги в грязи. Горло стянуто шершавой веревкой.
Я выпрямила затекшую спину. Нет, не гожусь я для крестьянской работы. Слишком хрупка. Тяжело дыша, откинув голову, я застыла с мотыгой в руках.
Как я мечтала, чтобы Туп Поварешечник купил меня, освободил бы от этой каторги. Там, у столба, так хотелось стать кем угодно — лишь бы ему понравиться, лишь бы заинтересовать его, лишь бы сбежать из Табучьего Брода. Но их с Мелиной не проведешь, так повернули дело, что не удалось мне предстать перед ними никем иным, кроме как самой собой — обуреваемой страстями, бессильной устоять перед мужчиной рабыней-землянкой. Хотела показаться шлюхой, а пришлось быть тем, что я есть на самом деле. И в естественных своих реакциях, как оказалось, я шлюха почище любой шлюхи. Конечно, рабыня должна быть немного шлюхой, причем превосходной. Это — лишь первый шаг на пути превращения женщины в рабыню. Да какая разница! Что угодно бы сделала, лишь бы сбежать из Табучьего Брода. У рабыни нет ничего. Кроме своей ласки и красоты, ей нечего предложить мужчине. Нечем расплатиться, кроме себя самой. Вот это-то им и нравится.
Уверена: Тулу Поварешечнику я показалась вполне привлекательной. Но купил он меня или нет — не знаю.
Я снова склонилась над мотыгой и тут же испуганно выпрямилась. Брен Лурт!
Он стоял в паре футов от меня. В руках — моток веревки. Я вцепилась в рукоять мотыги. Он взглянул на меня.
197
Я отбросила мотыгу. Девушка не смеет поднять оружие против свободного мужчины. Бывает, лишь за то, что рабыня осмелится прикоснуться к оружию, ее убивают или отрубают ей руки.
— Я пришел за тобой, Дина, — сказал он.
Я оглянулась. Слева, тоже с веревкой в руках, стоял еще один молодой сельчанин. Я поспешно обернулась. Позади меня — еще четверо. И справа один. За спиной Брена Лурта появились еще двое, у одного из них тоже веревка наготове.
Некуда бежать.
— Вот она, — раздался голос, — та самая умница, что от нас удрала.
— Здравствуй, рабыня, — обратился ко мне другой.
— Здравствуй, хозяин, — ответила я. Скрестив руки, я протянула их Брену Лурту.
— Ты отведешь меня к моему хозяину?
Он рассмеялся.
Я отдернула руки. Испуганно огляделась. Они подошли ближе, сгрудились вокруг.
Повернувшись, я бросилась было бежать, но угодила в лапы дюжего детины. Он швырнул меня в центр круга. Снова попыталась я прорвать круг и снова была поймана и водворена в его середину. Теперь они стояли почти вплотную.
— Свяжи меня, — протянув скрещенные руки, попросила я Брена Лурта, — и отведи к хозяину.
Он улыбнулся.
Меня пробрала дрожь. Я отпрянула — прямо в руки другого здоровяка.
— Ты изнасилуешь меня, Брен Лурт? — спросила я.
— И не только, — ответил он.
— Турнус будет недоволен, — предупредила я.
— Сегодня вечером, — пообещал он, — ты будешь принадлежать мне.
— Не понимаю, — изумилась я.
— Сегодня вечером, Дина, мы устроим пир. И ты будешь нашим угощением.
Я задрожала.
— Держите ее! — скомандовал Брен Лурт.
Двое парней схватили меня за руки.
— Привяжите к лодыжкам веревки!
Привязали.
— Опусти руки! Чуть в стороны от тела! Я послушно выполнила приказ.
От принесенных с собой мотков они отрезали еще пару веревок, привязали к обоим моим запястьям. Остатки веревки плетьми свисали в руках Брена Лурта и одного из его приятелей. Ими меня могут высечь.
— Делай, что велят! — предупредил Брен Лурт.
— Да, хозяин, — проронила я.
— Сними косынку!
Подняв руки со свисающими с них веревками, я стянула косынку. Тряхнула головой. Волосы рассыпались по плечам.
— Хорошенькая, — отметил кто-то.
— Порви косынку! — приказал Брен Лурт.
— Прошу вас! — взмолилась я. Не могу я рвать косынку! Как и я, Дина, она принадлежит моему хозяину. Дина за нее отвечает. Если порвет ее или испачкает, хозяин будет недоволен. Прибьет Дину.
— Рви!
Я с усилием рванула плотную ткань. Слабость моих рук позабавила парней.
— Брось на землю, наступи на нее! Втопчи в грязь!
Я покорно потопталась на ней обвязанными веревками ногами. Теперь точно высекут, только вернусь в деревню!
Но, взглянув на стоящих вокруг парней, я вдруг поняла, что они куда страшнее плетки и гнева Турнуса или Мелины. Глаза их пугали. На руках и ногах у меня веревки. Я их пленница.
Ясно одно: им надо угождать.
— Будешь слушаться? — спросил Брен Лурт.
— Да, хозяин, — прошептала я.
— Раздевайся.
— Да, хозяин.
Я попыталась стащить через голову грубую короткую тунику. Только бы быстрее все кончилось!
Но схваченным веревками рукам никак не дотянуться до подола. Пальцы отчаянно тянулись вниз, цеплялись за шерсть, но не хватало какого-то дюйма. Ну, еще раз! Нет, не пускают проклятые веревки. В смятении я подняла глаза на Брена Лурта.
— Раздевайся! — прозвучало снова. Сложенная петлей веревка, точно плеть, качнулась в его руке. У парня за моей спиной тоже веревка наготове.
Судорожно пыталась я схватить подол туники, но мучители держали веревки крепко, не давали дотянуться. Нет, до грубой белесой шерсти никак не добраться!
— Будешь слушаться? — снова спросил Брен Лурт.
— Да, хозяин! — закричала я. — Да, хозяин!
— Раздевайся.
И снова, снова все сначала! Может, стащить тунику за ворот? Нет, не дают и до ворота дотянуться!
— Да ты бунтовщица! — процедил Брен Лурт.
— Нет, хозяин! — надрывалась я.
— Ну так будь послушна. Все заново. Нет, не пускают!
— Бунтовщица!
И тут веревка, что держал стоявший за моей спиной парень, со свистом рассекая воздух, хлестнула меня по ногам.
— Ой! — вскрикнула я.
В тот же миг и Брен Лурт с размаху стегнул меня — удар пришелся по плечу и шее.
Рывок — и, умело манипулируя привязанными к моим ногам и рукам веревкам, меня ничком швырнули наземь.
Вновь и вновь стегали меня, рыдающую, распростертую в пыли, — даже через грубую ткань туники удары обжигали тело, — а потом, потянув за веревки, поставили перед Бреном Луртом на колени с широко раскинутыми в стороны руками. Щека в грязи, мокрая от пота туника перепачкана землей. На губах — вкус пыли.
— Тащите! — скомандовал Брен Лурт.
Меня рывком подняли на ноги и, спотыкающуюся, потащили через поле. Разорванная косынка и мотыга остались в борозде.
Сколько разных фокусов можно учинить над девушкой, к чьим рукам и ногам привязаны веревки! Как только ни изгалялись надо мною деревенские парни! То на потеху заставят плюхнуться в грязь; то швырнут вперед, то назад; то несут, растянув между собой, лицом вниз или вверх; то на спине, или на животе, или переворачивая, поволокут за ногу или за руку; то заставят идти по острым камням.
Я уже не чаяла остаться живой.
Однажды мы остановились. На мне все еще была надета туника. Держа за веревки, меня поставили перед Бреном Луртом. Вся в поту, в грязи, задыхающаяся, измученная этой пыткой, дрожащая от страха, я понимала — я в их полной власти. Что за судьбу уготовили они мне? Мы стояли у колючих зарослей — вроде тех, из которых строят защитные стены лагеря.
— Ты все еще одета, — оглядев меня, заметил Брен Лурт.
— Позвольте мне сбросить одежду! — взмолилась я. — Позвольте обнажить перед вами красоту несчастной рабыни!
— Давай! — разрешил он.
У меня вырвался горестный крик. Снова проклятые веревки!
— Видно, ты так ничему и не научилась, — изрек Брен Лурт.
— Прошу тебя, хозяин! — рыдала я.
— Так пусть колючки ее разденут! — решил он.
— Нет! — закричала я.
И меня поволокли на веревках в самую гущу ощерившихся шипами зарослей. Я кричала, молила о пощаде, но тщетно. Острые иглы разрывали одежду, терзали тело. Меня безжалостно тащили вперед. Мотая головой из стороны в сторону, я заходилась в крике. Зажмурилась, чтобы не выкололо глаза.
Стонала: «Прошу вас, хозяева!» Но никто не соблаговолил смилостивиться надо мною. Из зарослей меня вытащили израненной, изрезанной, окровавленной. Теперь рабыня-землянка нагая.
Меня подстегнули веревкой, и мы снова двинулись в путь. С песней мучители вели меня к месту пира, на поросшую травой полянку у ручья.
Там, подтащив к дереву, снова нещадно били. Прижавшись к шершавой коре залитой слезами щекой, содрогаясь от каждого удара, я гадала: что же я им такое сделала, что они так ко мне жестоки?
Потом навзничь опрокинули на траву, потянув за веревки, широко раскинули мне ноги. Надо мной встал Брен Лурт. Глянул сверху вниз.
Вот в чем дело! Я, рабыня, ускользнула от них тогда, во время охоты. Обставила их. Перехитрила. Теперь такой хитрой я себе уже не казалась. Теперь за мою хитрость приходится платить. Мне, рабыне, тягаться со свободным мужчиной! Какое безрассудство! Или не знала, что в один прекрасный день могу оказаться в его власти?
Я закричала. Первым был Брен Лурт.
— Выходи, Турнус! — прокричал Брен Лурт. — Посмотри, что я тебе принес!
Вся перепачканная, со связанными за спиной руками я покоилась на руках у Брена Лурта. Голая, покрытая грязью и запекшейся кровью. С шеи к его рукам свисала веревка. Щеки вымазаны. Холодно, все болит — сколько было побоев и надругательств! Кажется, я почти впала в шок. Плакать уже не могла. Лишь искра чувств осталась во мне — страх перед свободными мужчинами. Я, рабыня, взяла над ними верх в их жестокой игре. Теперь мне преподали урок. Никогда в жизни больше не стану и пробовать их одолеть. Они — хозяева. Я — рабыня.
— Выходи, Турнус! — кричал Брен Лурт. — Смотри, что я тебе принес!
Словно подчеркивая свои слова, он дернул привязанную к моей шее веревку. Голова моя качнулась и вновь опустилась. Плечи бессильно подрагивали.

— Выходи, Турнус!
И вот я уже лежу в пыли перед хижиной Турнуса.
Уже стемнело. Вокруг стояли мужчины с факелами: восемь приятелей Брена Лурта, кое-кто из сельчан. Свободные мужчины, женщины, даже рабыни, которых еще не загнали на ночь в клетки. И Ремешок здесь, и Турнепс, и Верров Хвост, и Редис. Медине хотелось, чтобы они видели, что происходит Из детей — никого. Впереди, левой рукой опираясь на палку, правой держа привязанную к моей шее веревку, стоит Брен Лурт. Рядом — восемь его прихлебателей, тоже с палками. Вокруг — селяне и рабыни. Взгляды прикованы к входу в хижину Турнуса. Вот появилась Медина, начала спускаться по лесенке. Хижина Турнуса — почти в центре поселка, у пятачка. В прохладном ночном воздухе плыл запах слинов. Зябко.
Моя спина и ноги сплошь покрыты рубцами от ударов веревкой. Ноет низ живота.
Стоя у подножия лестницы, Мелина тоже повернулась к двери.
Брен Лурт, гордый, сильный, с видом триумфатора сжимает в руке привязанную к шее распростертой у его ног женщины веревку. В другой руке — палка футов шесть длиной, два-три дюйма толщиной. «Я буду первым в Табучьем Броде», — сказал он мне однажды. И еще: «Когда я стану первым, Мелина отдаст мне тебя».
— Выходи, Турнус, — позвала, стоя у лестницы, Мелина. Дверной проем темен и пуст.
Толпа не сводила с него глаз.
Турнус не появлялся.
Тишина. Лишь факелы чуть потрескивают. Я лежу на земле. Руки за спиной схвачены веревкой.
Откуда-то из-за хижин, со стороны клеток, доносится визг слинов.
И вот толпа затаила дыхание. В дверях хижины стоял Турнус.
— Здравствуй, Турнус! — приветствовал его Брен Лурт.
— Здравствуй, Брен Лурт, — отозвался Турнус.
Обутая в тяжелую сандалию нога Брена Лурта ткнулась мне в живот. Я вскрикнула от боли.
— На колени, рабыня! — приказал Брен Лурт.
Кое-как поднявшись, я встала на колени. Намотав на руку провисшую веревку, он подтянул мою голову к своему бедру. В глазах у меня помутилось и просветлело опять. Стоя на верхней ^ступени, на меня внимательно смотрел Турнус.
Молодежь Табучьего Брода на славу позабавилась с земной девушкой, что некогда звалась Джуди Торнтон, — ныне бесправной рабыней Гора по имени Дина.
Под взглядом хозяина я понурилась. Но быть столь почтительной мне не позволили. Зажатая в кулаке Брена Лурта веревка натянулась, слева впился в подбородок узел, я подняла голову.
Я должна предстать перед Турнусом во всей красе.
— У меня есть кое-что для тебя, — сообщил Турнусу Брен Лурт.
— Вижу, — проронил Турнус.
— Горячая бабенка, — продолжал Брен Лурт, — очень аппетитная.
— Это мне известно, — проговорил Турнус.
— Теперь она на коленях у моих ног.
— Вижу, Брен Лурт, — сказал Турнус.
Мгновенно отбросив веревку, Брен Лурт ударом ноги отшвырнул меня в сторону. Я растянулась в пыли, повернулась на бок, чтобы ничего не пропустить.
Брен Лурт стоял, сжимая палку обеими руками: правой посередине, левой — дюймов на восемнадцать ниже. Но Турнус не двигался.
В толпе никто не шелохнулся. Чуть слышно потрескивали факелы.
На какое-то мгновение Брен Лурт, казалось, растерялся. Замешкался, переводя взгляд с одного своего приятеля на другого.
Потом снова повернулся к Турнусу — а тот, не говоря ни слова, стоял на верхней ступеньке лестницы, у входа в хижину, футов на шесть-семь возвышаясь над толпой.
— Я надругался над твоей рабыней, — сказал Брен Лурт.
— Рабыни для того и предназначены, — ответил Турнус.
— Мы с ней хорошо позабавились! — Брен Лурт начинал злиться.
— Получили удовольствие? — осведомился Турнус.
— Да! — Готовый к схватке, Брен Лурт все тверже сжимал тяжелую палку.
— Значит, — заключил Турнус, — пороть или убивать ее не придется.
Брен Лурт выглядел озадаченным.
— Тебе, Брен Лурт, безусловно, известно, — заговорил Турнус, — что долг рабыни — всеми силами угождать мужчинам. В противном случае ее ждет суровое наказание, вплоть до пыток и смерти, если хозяину так угодно.
— Мы взяли ее без твоего разрешения, — напомнил Брен Лурт.
— Вот в этом, — проговорил Турнус, — ты нарушил закон.
— Для меня это не имеет значения! — заявил Брен Лурт.
— Ни плуг, ни боек, ни рабыня, — процитировал Турнус, — не могут быть взяты без соизволения хозяина.
— Мне нет до этого дела!
— Скажи, Брен Лурт, что отличает человека от слина или ларла?
— Не знаю!
— Закон! — отчеканил Турнус.
— Все эти законы — всего лишь пустой звук, мальчишкам головы забивать!
— Закон — это стена.
— Не понимаю, — смешался Брен Лурт.
— Человека от слина и ларла отличает закон. Вот что их разделяет. Закон — это стена между ними.
— Не понимаю, — повторил Брен Лурт.
— И эта стена больше не защищает тебя, Брен Лурт!
— Турнус из Табучьего Брода, ты угрожаешь мне?
— Ты поставил себя вне закона.
— Я не боюсь тебя! — вскричал Брен Лурт.
— Спроси ты моего разрешения, Брен Лурт, — Турнус кивком указал на меня, — я бы с радостью, без лишних раздумий на время наделил бы тебя над ней полной властью.
С веревкой на шее, со связанными за спиной руками я лежала в пыли и смотрела во все глаза. Турнус не лукавил. Без сомнения, он отдал бы меня взаймы Брену Лурту, и мне пришлось бы служить ему, как хозяину.
— Но ты не спросил моего разрешения.
— Нет! — в бешенстве ответил Брен Лурт. — Не спросил!
— И ты, и другие поступали так и прежде, но никогда не злоупотребляли и дурных намерений не вынашивали.
Все верно. Время от времени деревенские парни ловят нас, рабынь Турнуса или чьих-то еще, связывают и насилуют прямо в поле — ну, побуянят юные лоботрясы, покуражатся над рабынями. Они же не со зла! Горячие головы, молодая кровь играет, силы хоть отбавляй — ну, побалуются с облаченными в коротенькие туники клеймеными девками с веревками на шее — только и всего. А чего же еще ждать рабыне? Некоторым хозяевам даже нравится, что их рабынь время от времени насилуют — пусть не забывают, кто они. Ничего в этом необычного нет. В деревнях все воспринимают это как нечто само собой разумеющееся и просто не обращают внимания — все, кроме рабынь.. Но это же рабыни! В общем-то это даже на пользу: умиротворяет молодежь, а то ведь иначе их естественная агрессивность может направиться в другое русло, обернуться разрушением. К тому же это помогает юноше почувствовать себя настоящим мужчиной. «Если она тебе нравится, догони и возьми ее, сынок», — такой отеческий совет нередко можно услышать от селян. При мне такое произносилось дважды, хотя меня лично и не касалось. Один нетерпеливый юнец однажды поймал Верров Хвост в ручье и, опрокинув на спину, изнасиловал, как она ни сопротивлялась. Другой молодой сластолюбец как-то зажал Редис у клеток слинов и заставил ублажать себя. Каждый из них добивался своего по-разному. При их приближении я испуганно пряталась. Я знала: теперь они мужчины, а я всего лишь рабыня. Но эти двое в когорту Брена Лурта не входили. То, что сделали сегодня со мной, — совсем другое дело. Это проступок серьезный, преднамеренный. Не какое-нибудь там привычное, заурядное проявление юношеской агрессии, которым нас, рабынь, не удивишь.
— Я был терпелив, Брен Лурт, — сказал Турнус.
— Мы благодарны тебе за долготерпение. — Брен Лурт, ухмыляясь, обвел глазами своих товарищей. Поставил палку утолщенным концом на землю.
Да, пожалуй, без вмешательства закона тут не обойтись. То, что совершил Брен Лурт с товарищами, явно выходит за рамки обыденного. Это уже не невинные шалости, на которые, согласно неписаным законам крестьянской общины, смотрят сквозь пальцы. Как правило, в жизни селян законы присутствуют как бы незримо. Не для того они существуют, чтобы регулировать ход повседневной жизни, а для того, чтобы на них можно было опереться в случае необходимости. Когда изнасиловали Верров Хвост и Редис, никому и в голову не пришло рассматривать это как нарушение закона, хотя разрешения от Турнуса ни один из насильников не получал. Согласно сельским обычаям, такие выходки не возбраняются, ведь имущество не «взято» у владельца, а лишь позаимствовано ненадолго, так, просто полакомиться. Никто и в мыслях не имел нанести хозяину оскорбление. Согласно закону, «взять» чужое имущество — не обязательно значит украсть, хотя понятие «украсть» входит в понятие «взять». «Взять» — значит, заведомо нарушить волю хозяина, ущемить его права, и даже более того — задеть его честь. Содеянное Бреном Луртом именно это и имело своей целью. Как и все гориане, крестьяне Гора невероятно дорожат своей честью. Брен Лурт прекрасно знал, что делает.
— Я готов проявить к тебе милосердие, Брен Лурт, — глядя в мою сторону, объявил Турнус. — Ты можешь сейчас испросить моего разрешения на то, что ты сделал с этой рабыней.
— Но я не прошу твоего разрешения, — не поддавался Брен Лурт.
— В таком случае придется созвать совет. Пусть решает, как поступить с тобой.
Откинув голову, Брен Лурт рассмеялся. Захохотали и его товарищи.
— Что ты смеешься, Брен Лурт? — поинтересовался Турнус.
— Созвать совет, — отвечал Брен Лурт, — может только глава касты. А в мои намерения это не входит.
— Разве ты глава касты в Табучьем Броде?
— Я! — заявил Брен Лурт.
— Кто это сказал?
— Я сказал! — Брен Лурт жестом указал на своих приятелей и добавил: — Мы сказали!
Вместе с Бреном Луртом их девять. Рослые, полные сил молодые мужчины.
— Да! — подтвердил один из них.
— Прошу прощения, — сказал Турнус, — я считал, что ты будущий глава касты.
— Я глава касты, — повторил Брен Лурт.
— И в какой же деревне?
— В Табучьем Броде!
— А Турнуса из Табучьего Брода ты об этом поставил в известность?
— Сейчас ставлю, — отрезал Брен Лурт. — Я — первый в Табучьем Броде.
— От имени Турнуса, главы касты селения Табучий Брод, — провозгласил Турнус, — объявляю, что это не так.
— Я здесь первый! — настаивал Брен Лурт.
— От имени Турнуса, землепашца, главы касты селения Табучий Брод, заявляю: первый — Турнус.
— Я первый! — вскричал Брен Лурт. — Нет.
Брен Лурт побледнел.
— Устроим состязание с пятью стрелами? — предложил Турнус.
Вот в чем заключается это состязание. Все жители, кроме двух соперников, покидают село. Ворота закрывают. Соперники вооружаются луками — огромными крестьянскими луками — и пятью стрелами каждый. Тот, кто распахнет сельчанам ворота, и есть глава касты.
— Нет, — выдавил Брен Лурт. Еще бы! Кому захочется встретиться лицом к лицу с вооруженным луком Турнусом? О его искусстве лучника даже среди крестьян ходят легенды.
— Тогда на ножах?
В этом случае, выйдя из села, двое соперников должны с противоположных сторон войти в темный ночной лес. Тот, кто вернется, становится главой касты.
— Нет, — сказал Брен Лурт. Не много, я думаю, найдется смельчаков, которые отважатся в кромешной тьме в лесу сразиться на ножах с Турнусом. Он, крестьянин, сроднился со своей землей. Как скала. Как мощное кряжистое дерево. Как молния, что сверкнет нежданно-негаданно в сумрачных небесах.
Брен Лурт поднял свой посох.
— Я крестьянин!
— Хорошо, — согласился Турнус, — пусть приговор вынесет дубина. Пусть дерево наших лесов решит спор.
— Отлично! — ответил Брен Лурт.
Из толпы неслышно выскользнула Ремешок. Никто, кроме меня, казалось, не заметил ее ухода.
Шаг за шагом Турнус неспешно спустился с лестницы.
Мелина отступила в сторону. Глаза ее сверкали. Зрители расступились, освободив площадку у хижины Турнуса.
— Разложите костер, — повелел Турнус. Мужчины бросились исполнять приказ. Расстегнув тунику, Турнус ослабил ее на поясе. Размял руки. Подтянул тунику повыше над ремнем, так что подол ее стал короче. То же самое сделал Брен Лурт.
Турнус подошел ко мне и, взяв за руки, заставил встать.
— Что ж, малышка рабыня, — спросил он, — всему виной твоя красота?
Даже ответить ему у меня не хватило сил — так была я измучена. Не держи он меня — и стоять бы не смогла.
— Нет, — проговорил Турнус, — причина гораздо глубже.
Повернув меня спиной, он освободил от пут мои руки, отвязал и отбросил в сторону свисающую с шеи веревку.
Стоя перед ним в веревочном ошейнике и с клеймом на теле, я подняла на него глаза. Пожалел меня!
— Кляп ей в рот, и на девичью дыбу! — бросил он стоящему неподалеку мужчине.
Меня поволокли прочь. Я не сводила с него испуганных глаз. На девичью дыбу! На ней насилуют! Меня, полуживую, распнут, чтобы была наготове для победителя. А рот-то зачем затыкать?
Вокруг Брена Лурта сгрудились, подбадривая, приятели. Турнус, словно и не обращая на них внимания, стоял в стороне.
Я отчаянно вскрикнула — меня швырнули на дыбу. Левую щиколотку ткнули в вырезанный в нижней балке полукруглый паз, сверху приладили еще одну балку, тоже с полукруглым отверстием, плотно закрепили. Точно так же зажали между двумя балками и правую ногу. Девичья дыба в Табучьем Броде представляет собой горизонтальную станину с V-образной выемкой в ногах. Держа за руки и за волосы, меня опрокинули на спину, запястья и голову — за волосы — тоже закрепили в специальных пазах. Сверху накинули держащуюся на массивном шарнире балку с выемкой для шеи и защелкнули запор. И вот я лежу на спине, лодыжки, запястья и шея закреплены — можно лишь чуть пошевелиться. Я зажмурилась и тут же снова открыла глаза. Надо мной стоял человек. Запрокинув голову, я увидела в его руках внушительный лоскут ткани. Скомкав тряпку, он засунул ее мне в рот. Больно! Чтобы не выплюнула, обвязал кляп сложенной вдоль полосой ткани. Она скользнула глубоко между зубами. Еще трижды обвязал он нижнюю часть моего лица. Теперь рот рабыне заткнут по всем правилам. Мне и звука не выдавить. Зачем заткнули рот? Болит зажатая в полукруглой прорези балки шея. «Я — Джуди Торнтон! — твердила я себе. — Я — Джуди Торнтон! Землянка! Не может такое со мной произойти»! И все же я знала: я — Дина, всего лишь Дина, покорная хозяевам горианская рабыня.
Я повернула голову — посмотреть на схватку — и наткнулась на испуганный взгляд Турнепс. Она отвела глаза. Вместо меня на дыбе могла оказаться и она. Редис и Верров Хвост со страхом глядели на Турнуса. Ремешка нигде не было видно.
— Ты готов, Турнус? — спросил Брен Лурт.
Селяне расступились, встали по кругу. Костер пылал вовсю, все отлично видно.
— А дубина тебе не нужна? — ухмыляясь, напомнил Брен Лурт.
— Может быть, — проронил Турнус. — Эти парни, по-моему, в состязании не участвуют? — оглядев приятелей Брена Лурта, добавил он.
— Чтоб призвать к порядку жирного увальня вроде тебя, и меня одного достаточно, — осклабился Брен Лурт.
— Возможно, — не стал спорить Турнус.
— Тебе понадобится дубина.
— Да, — согласился Турнус. — А ну, напади на меня, — сказал он, поворачиваясь к одному из компании своего соперника.
Парень с усмешкой бросился на него. Схватившись за его дубину, Турнус с сокрушительной, как у ларла, силой резко дернул ее на себя и одновременно нанес ему чудовищный удар в зубы ногой в тяжелой сандалии. Парень пошатнулся, из носа и рта хлынула кровь. Он прижал к лицу ладони. Дубина осталась в руках у Турнуса. На земле валялись выбитые зубы. Парень оцепенело осел наземь.
— Хороша та дубина, — проговорил Турнус, — которая колет как следует. — С этими словами, глядя на одного из парней, он вдруг, точно копьем, ткнул дубиной в ребра другому — И кожу сдирает, — добавил он, нанося скользящий удар по лицу первому, пока тот отвлекся на поверженного товарища. Прижав к груди руки, бедняга валялся на земле. Наверняка пара ребер сломана. А теперь и первый лежал без движения с окровавленной головой. — Но, — продолжал Турнус, — хорошая дубина должна быть еще и крепкой.
Пятеро оставшихся напряженно замерли вокруг Брена Лурта.
— Подойди сюда, — подозвал одного из них Турнус. Тот бешено бросился вперед, но, увернувшись, Турнус тут же оказался позади него и вытянул его дубиной по спине. Тяжелая, не меньше пары дюймов толщиной, дубина раскололась. Парень свалился как подкошенный.
— Вот видите, — назидательно проговорил Турнус, — треснула. Слабовата, значит. Даже спину ему не сломала. — Он указал на парня, корчившегося на земле с перекошенным от боли лицом. — Для хорошей схватки не годится.
Он повернулся к одному из четверых.
— Дай мне дубину!
Тот испуганно взглянул на него и, не рискуя подойти ближе, бросил ему дубину.
— Вот эта получше будет, — взвешивая дубину в руке, одобрил Турнус. — Подойди сюда! — приказал он парню, что бросил ему дубину. Тот с опаской приблизился. — Вот тебе первый урок! — объявил Турнус, без всякого предупреждения с размаху всаживая острие ему в живот. — Никогда не отдавай оружие врагу.
Согнувшись пополам, парень захлебывался рвотой. Коротким ударом по голове Турнус повалил его в грязь и повернулся к Брену Лурту и двоим оставшимся.
— Не зевай! — бросил он одному из них.
Тот настороженно поднял дубину. А Турнус ударил другого, на которого, казалось, и не смотрел.
— Тебе, разумеется, тоже зевать не следовало, — сказал он упавшему — Это важно!
И вдруг тот, что стоял рядом с Бреном Луртом, кинулся на Турнуса, но Турнус, похоже, ожидал удара. Подставив дубину, скользящим движением он отбил атаку. Соперник побледнел и отступил.
— Агрессивность — вещь хорошая, — заявил Турнус. — Но опасайся ответного удара.
Турнус огляделся. Лишь один из девяти, Брен Лурт, стоял теперь перед ним, готовый к схватке.
— Сдается мне, остальные, — ухмыльнулся, указывая на спасающихся бегством соперников, Турнус, — в состязании участвовать не собираются.
— Ты искусный боец, Турнус, — держа наготове дубину, процедил Брен Лурт.
— Жаль, что придется так с тобой поступить, Брен Лурт. Я-то прочил тебя на место главы касты.
— Я и сейчас глава касты!
— Ты молод, Брен Лурт, — ответил Турнус, — надо было подождать. Твое время еще не пришло.
— Я глава касты! — повторил Брен Лурт.
— Глава касты должен много знать. Немало лет пройдет, пока ты научишься разбираться во всем. В погоде, в урожаях, в животных, в людях. Быть главой касты непросто.
Турнус опустил голову, отвернулся завязать ремешок сандалии. Брен Лурт колебался лишь мгновение. Удар — и дубина замерла, наткнувшись, словно на скалу, на подставленное Тур-нусом плечо. Брен Лурт отступил.
— К тому же, чтобы заслужить уважение крестьян, — завязав ремешок, продолжал, выпрямляясь и снова беря в руки дубину, Турнус, — глава касты должен быть сильным.
Лицо Брена Лурта побелело.
— А теперь давай сражаться, — сказал Турнус.
И мужчины сошлись в отчаянной схватке. Стремительно вращались деревянные дубины. Ноги взбивали клубы пыли. Сыпались один за другим и тут же отбивались жестокие удары. Брену Лурту ловкости не занимать, он молод, силен. Но далеко же ему до могучего и свирепого Турнуса, главы касты в Табу-чьем Броде, моего хозяина! Все равно что молодому, еще не перелинявшему ларлу с пятнистой шерсткой схватиться с матерым бурым гигантом убаром из Болтая. Наконец избитый, истекающий кровью Брен Лурт упал без сил у ног Турнуса, главы касты селения Табучий Брод, и поднял к небу остекленевшие глаза. Человек пять из его компании, двое из которых после ударов Турнуса едва пришли в себя, медленно приближались с дубинами в руках.
— Бейте его! — указывая на Турнуса, вскричал Брен Лурт. В толпе послышались возмущенные возгласы.
Подняв дубины, парни плечом к плечу надвигались на Турнуса. Он повернулся, принимая вызов.
— Стойте! — раздался вдруг голос. Пронзительно завизжали слины. У самого края круга, держа на коротких поводках пару слинов, стояла Ремешок. Звери рвались вперед, натягивая веревки. Глаза их горели, из пастей капала слюна, в сполохах костра поблескивали влажные клыки.
— Кто первый двинется, — кричала Ремешок, — на того спускаю слинов!
Парни попятились. Яростно заорала Мелина.
— Бросьте дубины! — приказал Турнус. Не спуская глаз со слинов, незадачливые вояки швырнули дубины на землю.
— Какая-то рабыня! — надрывалась Мелина. — Да как ты смеешь вмешиваться!
— Сегодня я освободил ее, — рассмеялся Турнус.
Точно! На ее шее нет веревочного ошейника! Выбравшись потихоньку из круга, она сняла его. И теперь, держа на поводках слинов, по-прежнему одетая в рабский балахон, гордо стояла, освещенная пламенем костра — свободная женщина.
— Вставай, Брен Лурт, — приказал Турнус.
Молодой человек нетвердо встал на ноги. Резким движением сорвав с него тунику, Турнус схватил его за руку и, не церемонясь, потащил к дыбе, на которой, беспомощно распростершись, лежала я.
— Вот та самая рабыня, которая так тебе нравится, Брен Лурт, — сказал Турнус. — Лежит перед тобой беззащитная. — Брен Лурт с отчаянием взглянул на меня. — Ну, разве не аппетитная? — Я содрогнулась. — Разве не лакомый кусочек? — вопрошал Турнус.
— Да, — прошептал Брен Лурт.
— Возьми ее, — приказал Турнус. — Я разрешаю. Брен Лурт потупился.
— Ну, вперед! — торопил Турнус. — Возьми ее!
— Не могу, — еле слышно проронил Брен Лурт. Разбит наголову!
Отвернувшись от дыбы, Брен Лурт наклонился и подобрал с земли свою тунику. Пошел к воротам. Их распахнули перед ним. И он ушел прочь из селения Табучий Брод.
— Кто хочет, отправляйтесь за ним, — бросил Турнус его бывшим приятелям.
Но вслед за бывшим коноводом не двинулся никто.
— Из какого вы села? — спросил Турнус.
— Из Табучьего Брода, — угрюмо ответили они.
— Кто глава касты в Табучьем Броде?
— Турнус.
— Идите по домам. Согласно законам касты, вы наказаны. Они покинули круг. Наверно, будут весь сезон его поля обрабатывать.
Мелина, выскользнув из круга у костра, вернулась в хижину, которую она делила с Турнусом.
— А теперь устроим праздник! — провозгласил Турнус. Вокруг послышались радостные возгласы.
— Но сначала, Турнус, любовь моя, — стоя у дверей хижины, произнесла Мелина, — давай выпьем за сегодняшнюю победу.
Молчание.
С кубком в руках она величественно, не торопясь, спустилась с лестницы и подошла к Турнусу. Поднесла ему кубок:
— Выпей, благородный Турнус, любовь моя! Я принесла тебе вино победы.
И вот тогда до меня дошло. Ну ловка! Рассчитывала на Брена Лурта и его приятелей. А на случай, если им не удастся совладать с Турнусом, выменяла у Тупа Поварешечника снадобье. Обещала меня Брену Лурту, если он победит. И Тулу Поварешечнику обещала — в обмен на порошок, если подействует. Так или этак повернется дело — рабыня Дина точно игрушка в ее руках. Улыбнулась бы Брену Лурту удача — получил бы меня. Снадобье не понадобилось бы, и она вернула бы его Поварешечнику. Оплошал Брен Лурт — значит, пускает в ход порошок, а меня отдает в уплату. Хитроумный план. Не одно, так другое. И в обоих случаях расплачивается мною. Неплохо придумано.
— Выпей, любовь моя, — поднося Турнусу чашу, сказала Мелина, — выпей за свою и мою победу.
Турнус взял чашу.
Изо всех сил пыталась я крикнуть — и не могла. Билась в проклятых колодках, бешено вращая глазами над огромным кляпом.
Никто не смотрел на меня. Я отчаянно билась, пыталась крикнуть, но ни звука издать не могла. У меня во рту — гори-анский кляп.
«Не пей, хозяин! — закричала бы я. — Вино отравлено! Не пей! Это ад!»
— Выпей, любовь моя, — сказала Мелина. Турнус поднял чашу к губам. Помешкал.
— Пей! — торопила Мелина.
— Это наша общая победа, — сказал ей Турнус.
— Да, любовь моя.
— Выпей первой, подруга.
В лице Мелины мелькнул страх.
— В первую очередь это твоя победа, любовь моя, — нашлась она, — а потом уж моя.
Турнус улыбнулся.
— Выпей сначала ты, любовь моя, — настаивала она.
— Любовь моя, сначала ты, — сказал, улыбаясь, Турнус.
— Нет, ты.
— Пей! — Голос его посуровел.
От лица Мелины отхлынула кровь.
— Пей, — повторил Турнус. Трясущимися руками она потянулась к чаше.
— Я подержу чашу, — сказал Турнус. — Пей!
— Нет. — Она опустила голову. — Это яд.
Турнус улыбнулся и, откинув голову, осушил чашу. Мелина в страхе не сводила с него глаз.
— Привет мой вам, леди! — промолвил, появляясь из-за хижин, Туп Поварешечник.
— Снадобье безвредно, — отбрасывая кубок прочь, объявил Турнус. — В молодые годы мы с Тупом Поварешечником вместе рыбачили, охотились на слинов. Однажды я спас ему жизнь. Мы — братья, породненные когтем слина. — Турнус поднял руку.' Ниже локтя виднелся неровный шрам. Откинул рукав и Поварешечник. Такой же шрам — след когтя слина, который держал Турнус. Рука Турнуса помечена тем же когтем, только нанес эту рану Поварешечник. Торговец и крестьянин, они породнились, смешав свою кровь.
— И вот теперь, — продолжал Турнус, — он тоже спас мне жизнь.
— И рад, что такая возможность представилась, — добавил Поварешечник.
— Ты обманул меня, — сказала Тулу Мелина.
Он не ответил.
Переведя взгляд на Турнуса, Мелина отшатнулась.
— Лучше бы, — процедил Турнус, — в вине был ад и ты бы выпила первой.
— О, нет, Турнус, — прошептала она. — Нет, прошу тебя!
— Принесите клетку!
— Нет! — вскричала она.
— И ошейник для слина.
— Нет! Нет!
Двое мужчин отправились выполнять приказ.
— Прикажи избить меня батогами! — молила она. — Натрави на меня слина!
— Подойди сюда, женщина, — сказал Турнус. Она встала перед ним.
— Обрей мне голову и прогони с позором в село отца! Обеими руками рванув у ворота ее платье, он обнажил ей плечи. Женские плечи возбуждают мужчин. На Земле хорошо это понимают, потому женщины и любят вечерние платья с открытыми плечами. Знай об этом гориане, сочли бы еще одним доказательством врожденной тяги землянок к рабству. Женщина, что носит платье с открытыми плечами, в глубине души жаждет, чтобы ею обладали.
— Турнус! — протестующе вскрикнула Мелина.
Он держал ее за руки. Слегка встряхнул. Голова ее откинулась. Широкие обнаженные плечи сильны, красивы. В самый раз для лямок плуга. Для горианина любая часть женского тела прекрасна. Рука, запястье, лодыжка, углубление под коленом, изгиб бедра, мягкие, едва заметные глазу нежные волоски за ушком. Все предвещает восторг и упоение, все сулит блаженство. Мне доводилось слышать восторженные крики горианс-ких мужчин при виде женщины. Попадая на Гор из земной жизни, девушка оказывается совсем не готовой к тому, сколько страсти и вожделения вскипает в сердцах мужчин при одном лишь взгляде на нее. Сначала это сбивает с толку, ошарашивает, повергает в шок. А потом ее опрокидывают навзничь. Приспосабливается она быстро. Просто нет другого выхода. Она на Горе. В мире настоящих мужчин. Здесь она женщина. Именно сладострастию горианских мужчин обязаны своим существованием тщательно прикрывающие все тело платья, которые во многих городах Гора носят свободные женщины. Случайно брошенный игривый взгляд, небрежно обнаженная лодыжка — и вот уже ты дичь, которую непременно схватят и сделают рабыней. Рабынь же, если им позволяют носить одежду, обычно одевают в короткие легкие платьица, открывающие взорам прелестные очертания тела. Так угодно мужчинам. А воля мужчин — закон.
Ладони Турнуса лежали на обнаженных плечах Мелины. Платье ползло все ниже. Он посмотрел на ее руки. Потом глянул ей в лицо.
Принесли клетку, небольшую, тесную, крепкую, и ошейник для слина.
— Позволь мне умереть, Турнус, — молила она.
Турнус поднял ошейник. Выставив вперед руки, она попыталась оттолкнуть его.
— Лучше убей меня, Турнус! Прошу тебя!
— Опусти руки, женщина, — проговорил Турнус. Она повиновалась.
Он накинул ей на шею мощный кожаный ошейник с металлическими заклепками. Ему принесли шило. Проделав в коже два отверстия, он продел в них скобу. Шея у слина толще, ошейник длинноват. Часть кожаного ремня Турнус заправил в четыре широкие петли на ошейнике, остальное отхватил ножом.
Мелина стояла перед ним с обнаженными плечами, в ошейнике для слина. Сбоку к ошейнику пришито тяжелое кольцо — к нему привязывают поводок.
Молниеносным движением Турнус сорвал с нее платье и швырнул ее на землю. Она в страхе смотрела на него.
— В клетку, рабыня! — приказал Турнус.
— Турнус! — закричала она.
Он присел и тыльной стороной ладони наотмашь ударил ее по губам. Изо рта потекла кровь.
— В клетку, рабыня!
— Да… хозяин, — прошептала Мелина и поползла в клетку. По знаку Турнуса Ремешок передала поводки слинов стоящему рядом мужчине. Тот повел животных от хижин. Ремешок подошла к клетке и, обеими руками взявшись за железную дверцу, опустила ее, запирая в клетке свою бывшую хозяйку.
Толпа одобрительно загудела.
— Праздник! — провозгласил Турнус, глава касты в Табу-чьем Броде. — И положите в праздничный костер клеймо. Будем клеймить рабыню!
Снова шум одобрения.
Женщина, что прежде звалась Мелиной, скрючилась в крошечной клетке, вцепилась в железные прутья, горестно поглядывая из-за решетки. Горло ее было схвачено ошейником для слинов.
Скоро на ее тело поставят клеймо.
Вокруг суетились люди, готовились к празднику. Редис, Турнепс и Верров Хвост по знаку Турнуса вынули кляп у меня изо рта и сняли меня с дыбы. Помогли спуститься вниз, и я, скользнув между ними, упала на землю. Двигаться едва хватало сил. Кляп оставил во рту тяжелый кисловатый привкус. И не представляла себе, что кляп может быть таким действенным. Правда, на этот раз рабского колпака на меня не надевали.
На праздник зажарили верра, наготовили сладостей. Достали из кладовой и разогрели хлеб из са-тарны. Суловая пага лилась рекой.
В разгар праздника дверца клетки была распахнута, ее обитательнице, бывшей свободной женщине по имени Мелина, а ныне — голой рабыне в ошейнике для слина, было велено выйти наружу на четвереньках. К ошейнику привязали поводок и все так же на четвереньках, как самку слина, повели ее к девичьей дыбе, на которой совсем недавно была распята я. Там ее разложили на балках, закрепили руки, ноги и шею, и Турнус, глава касты селения Табучий Брод, собственноручно поставил клеймо на ее тело. Левое бедро ее крепко держали двое мужчин. Вот кожи коснулся раскаленный металл, и она зашлась в бешеном крике, а когда бедро ее отпустили, застонала и забилась на своем деревянном ложе. Потом ей обрили голову и оставили, рыдающую, всеми забытую, распятую, на деревянных балках. Праздник продолжался.
По правую руку Турнуса сидел Туп Поварешечник. По левую — получившая сегодня из его рук свободу Ремешок. Отчаянная! Привела пару слинов, бросилась на защиту Турнуса, когда дружки Брена Лурта решили одолеть его сообща, раз поодиночке не удалось. Прислуживали за столом сельские рабыни, среди них — Редис, Верров Хвост и Турнепс. Я, не в силах прислуживать пирующим, так и лежала у дыбы, на которой оставили рабыню со свежим клеймом. Немного времени спустя она успокоилась. О чем она думает? Да какая разница! Кому интересны мысли рабыни? Моя гордая бывшая хозяйка теперь ничем не лучше меня. Просто рабыня. Рабыня во власти мужчин.
Ничто.
Я взглянула в небо. На фоне плывущих в вышине трех лун мчались темные облака.
В воздухе повеяло свежестью.
Наконец-то!
Застолье шло своим чередом. Турнус встал и поднял кубок.
— Тупа Поварешечника, — сказал он, — породнил со мной коготь слина. Мы братья. Эту чашу я поднимаю в его честь. Выпьем же за него!
Крестьяне осушили кубки. Поднялся Туп Поварешечник.
— Сегодня мы преломили хлеб. Пью за гостеприимство Табучьего Брода! — провозгласил он тост. В ответ раздались приветственные возгласы. — А еще, — продолжал он, — пью за человека, с которым меня роднит не каста. Нет, наше родство гораздо крепче. Мы братья по крови. Пью за Турнуса из Табучьего Брода.
Приветственные возгласы. Звон кубков. Турнус снова встал.
— Я прошу эту свободную женщину, — он обернулся к Ремешку, — женщину, к которой я очень привязан, стать моей подругой.
Толпа разразилась ликующими криками.
— Но, Турнус, — спросила она, — раз я теперь свободна, я имею право отказаться?
— Конечно, — озадаченно ответил Турнус.
— Тогда, благородный Турнус, — голос ее звучал спокойно и ровно, — я отказываюсь. Я не стану твоей подругой.
Турнус опустил чашу. Воцарилось молчание.
Ремешок опустилась на землю, легла к ногам Турнуса. Охватив ладонями его ступню, прижалась к ней губами. Подняла голову. В глазах ее стояли слезы.
— Позволь мне быть твоей рабыней, — проговорила она.
— Я предлагаю тебе быть моей подругой!
— Я прошу рабства.
— Почему? — все не мог взять в толк Турнус.
— Мне уже доводилось быть с тобой, Турнус. В твоих руках я могу быть лишь рабыней.
— Не понимаю.
— Я обесчестила бы тебя. В твоих руках я могу быть только рабыней.
— Ясно, — сказал глава касты в Табучьем Броде.
— Любовь, что питаю я к тебе, — говорила она, — это не любовь подруги. Это безнадежная рабская любовь, настолько сильная и глубокая, что испытывающая ее женщина может быть лишь рабыней мужчины.
— Подай мне пагу, — протягивая ей кубок, сказал Турнус.
Взяв кубок, она встала на колени, опустила голову и подала ему кубок. Свободная женщина, она прислуживала, как рабыня. Крестьяне едва переводили дух от изумления. Свободные женщины возмущенно заголосили. Турнус отставил кубок.
— Вели принести веревку, надень на меня ошейник, Турнус, — попросила она. — Я твоя.
— Принесите веревку, — бросил Турнус.
Принесли веревку.
Держа веревку в руках, Турнус смотрел на девушку.
— Надень на меня ошейник, — повторила она.
— Если я надену на тебя ошейник, — сказал он, — ты снова станешь рабыней.
— Надень на меня ошейник, хозяин.
Дважды обмотав вокруг ее шеи веревку, Турнус завязал ее узлом.
Ремешок, его рабыня, преклонила перед ним колени. Он схватил ее, могучими руками прижал к себе, насилуя девичьи губы властным поцелуем, словно сладострастие и радость обладания удесятерили его силы. Она, теряя власть над собой, вскрикнула, сжимая его в объятиях. Голова ее откинулась, губы приоткрылись. Он начал зубами сдирать с нее тунику.
— Унеси меня от света, хозяин, — попросила она.
— Но ведь ты рабыня, — рассмеялся он и, сорвав с нее одежду, швырнул ее наземь меж праздничных костров. Она вскинула глаза — покорно-страстные глаза снедаемой вожделением рабыни.
— Как угодно хозяину! — И опрокинулась навзничь. Волосы разметались по земле. Он бросился к ней, и они слились в бесконечно долгом объятии, а вокруг пылали праздничные костры. В ночи разнесся ее крик, слышный, наверно, далеко за частоколом.
А когда Турнус вернулся на свое место, она, рабыня, примостилась у его ног, время от времени осмеливаясь коснуться кончиками пальцев его бедра или колена.
Праздник затянулся.
Свежело. Силуэты лун заволокло влажной пеленой. В небе, гонимые ветром, вздымались громады облаков.
Избитая, измученная, я, должно быть, заснула у дыбы.
Разбудил меня звук защелкнутых на запястьях наручников. Я открыла глаза. До рассвета еще далеко. Передо мной стоял Туп Поварешечник. Мои руки плотно схвачены стальными кольцами.
— Вставай, птенчик, — сказал мне Туп. Я с трудом поднялась на ноги. Руки скованы спереди — и на дюйм не развести. — Теперь ты моя!
— Хозяин? — проронила я.
— Да, — повторил он, — моя.
— Да, хозяин.
Странно… Так просто: раз — и перешла из одних рук в
другие.
Я огляделась. Праздник кончился. Почти все селяне разбрелись по домам. Кое-кто улегся у догорающих кострищ.
Мы стояли у дыбы. Беспомощной пленницей распростерлась на ней Мелина, некогда — свободная женщина, ныне же — рабыня. Рядом — Турнус, Ремешок, Редис, Верров Хвост и Турнепс.
— Нарекаю тебя Мелиной, — объявил Турнус распятой на дыбе женщине.
— Да, хозяин, — ответила она. Ужасающий позор уготовил он ей — в рабстве носить имя, которым она звалась, будучи свободной. Теперь оно станет ее рабской кличкой.
— Можно рабыне говорить? — спросила она.
— Да, — разрешил Турнус.
— Зачем ты велел обрить мне голову?
— Чтобы с позором вернуть в село к отцу.
— Оставь меня здесь, хозяин, прошу тебя!
— Зачем?
— Чтобы я могла доставлять тебе наслаждение, — прошептала она.
— Странно слышать такое от тебя, — усмехнулся он.
— Умоляю, оставь меня, позволь угождать тебе, хозяин!
— Ты что, обретя клеймо, разума лишилась? — осведомился Турнус.
— Я только хотела быть подругой окружного головы, — проронила она.
— А теперь ты рабыня любого, кому мне вздумается подарить или продать тебя.
— Да, хозяин.
— Я и пальцем не пошевелил, чтобы стать окружным головой, — разоткровенничался вдруг Турнус, — именно потому, что к этому так стремилась ты. Начни я добиваться этой должности, все вокруг решили бы, что лишь твое тщеславие и твои попреки тому причиной.
Зажатая между балками, она принялась отчаянно извиваться на девичьей дыбе.
— Мужчина, — продолжал он, — должен быть хозяином в собственном доме. Даже если выбрал себе подругу. Для того и нужна подруга, чтобы поддерживать, помогать, а не козни строить.
— Я была плохой подругой, — прошептала она. — Постараюсь, чтобы рабыня из меня получилась лучше.
— Сочту я нужным — стану добиваться места окружного головы, — отрезал Турнус. — Нет — значит, нет.
— Как угодно хозяину, — ответила Мелина, его рабыня.
— Быть хорошей подругой ты так и не научилась.
— Искусству быть рабыней стану учиться усерднее, — обещала Мелина.
— И начнешь завтра же утром, — заявил он, — когда тебя публично высекут.
— Да, хозяин, — прозвучало в ответ. Он положил ладонь на ее тело.
— Было время, я тебе нравилась, — проговорила она.
— Да, — согласился он, — это верно.
— Мое тело кажется тебе привлекательным, хозяин?
— Да, — ответил Турнус.
— К тому же я сильная. Могу одна тащить плуг. Турнус улыбнулся.
— Оставь меня здесь, хозяин, — взмолилась она снова.
— Зачем?
— Я люблю тебя.
— Знаешь, какое наказание полагается за ложь?
— Я не лгу, хозяин. Я действительно тебя люблю.
В деревнях солгавшую рабыню могут, например, бросить на съедение голодному слину. И Турнус, уличи он рабыню во лжи, не сомневаюсь, сделал бы это с легким сердцем.
— Как ты можешь любить меня? — спросил он.
— Не знаю, — прошептала она. — Удивительное чувство. Противостоять ему я не в силах. Я долго лежала здесь в колодках. И о многом передумала.
— Завтра, — бросил Турнус, — тебе придется гораздо меньше думать и больше работать.
— Много лет назад я любила тебя, но как свободная женщина. Потом, довольно долго, не любила, презирала даже. И теперь, через столько лет, снова испытываю это чувство, только теперь это стыдная, беспомощная любовь невольницы к хозяину.
— Утром тебя высекут, — отчеканил Турнус.
— Да, хозяин. — Она подняла на него глаза. — Ты сильный. И властный. Стал ли ты окружным головой, нет ли — ты великий человек. Мне застила глаза моя свобода. Я перестала замечать твою мужественность, не понимала, чего ты стоишь. И интересовал меня не ты сам по себе, а то, чем ты мог бы стать, чтобы меня возвысить. Для меня ты был не человеком, а средством потешить свое тщеславие. Жаль, что я, твоя подруга, не умела радоваться тебе самому, не умела ценить в тебе человека. Жаль, что только и думала о том, кем ты мог бы стать. Никогда не знала тебя по-настоящему. Видела лишь образ, что сама выдумала. Ни разу не попыталась взглянуть на тебя открытыми глазами. А попыталась бы — может, увидела бы тебя в истинном свете..
— Ты всегда отличалась недюжинным умом, — заметил Турнус.
В ее глазах стояли слезы.
— Я люблю тебя, — проговорила она.
— Я отдаю тебя селу. Будешь общинной рабыней, — сообщил он.
— Да, хозяин.
— На ночь тебя будут запирать в клетку для едина. Есть будешь что подадут. Станешь прислуживать в хижинах, в каждой по очереди.
— Да, хозяин.
Он все смотрел на нее.
— Можно говорить? — спросила она.
— Да.
— Нельзя ли, хотя бы иногда, мне служить и моему хозяину?
— Может быть, — уже отворачиваясь, бросил Турнус.
— Прошу тебя, хозяин!
Он повернулся. Взглянул ей в глаза.
— Прошу тебя, возьми свою рабыню.
— Давненько ты не просила меня о близости, — не сводя с нее глаз, сказал Турнус.
— Умоляю, хозяин, — прошептала она, всем телом приподнимаясь над балками. — Умоляю!
Мы отвернулись. Турнус торопливо и грубо овладел распятой на дыбе рабыней.
Кончил. Обессиленная, она едва переводила дух.
— О, хозяин! — вскрикнула она и еще раз, чуть слышно: — Хозяин…
— Молчи, рабыня, — приказал Турнус.
— Да, хозяин. — И женщина в ошейнике смолкла.
Никогда, наверно, Турнус не обнимал ее так властно, с такой безудержной силой. Конечно, много лет назад он любил ее, свободную женщину, бережно и нежно. Но той неукротимой, необузданной похоти, что рождает в мужчине беспомощно распростертое тело рабыни, ей, верно, доныне изведать не доводилось. Так ею не обладали никогда. Раздавленная, испуганная, ошеломленная, в благоговейном ужасе следила она глазами за Турнусом. Я видела: ей хочется окликнуть его, молить, чтобы вернулся. Но она не смела. Ее ждет кара. Завтра утром времени хватит — высекут ее основательно.
Между тем Турнус одернул тунику. Повернулся ко мне. Под взглядом свободного мужчины я преклонила колени.
— Я подарил тебя Тулу Поварешечнику.
— Да, хозяин, — ответила я.
— Ему посулили тебя в уплату за снадобье, которое он дал кое-кому из нашего села. Снадобьем воспользовались, хотя надежд, что возлагало на него купившее его лицо, оно и не оправдало. Стало быть, от имени этого человека, который, на свое несчастье, оказался ныне в рабстве и сделок заключать больше не может, я отдаю тебя в обмен на этот порошок.
— Да, хозяин.
Скованные железом руки сжались в кулаки. В обмен на щепотку грошового порошка! Как же так? Да за меня по меньшей мере пару медных тарсков дадут, уж это точно!
— Но этот порошок ничего не стоит! — возмутилась я.
— Но и ты, крошка Дина, не стоишь ничего! — откинув голову, Турнус расхохотался.
— Да, хозяин, — кипя от злости, пробурчала я. Он повернулся к Ремешку:
— Объявляю тебя любимой рабыней. Будешь спать в моей хижине и вести хозяйство.
— Рабыня очень благодарна, хозяин, — выдохнула она.
— И еще, — добавил он, — будешь старшей над рабынями. Редис, Верров Хвост и Турнепс бросились к ней с объятиями и поцелуями.
— Мы так рады за тебя! — щебетала Турнепс.
— Я — старшая рабыня, — проговорила Ремешок.
— Я так за тебя рада, — твердила Редис.
— Принеси плетку! — велела Ремешок.
— Ремешок? — Редис изумленно замерла.
— Принеси плетку!
— Да, госпожа. — И Редис бросилась исполнять приказ. Вскоре вернулась, вложила плетку в руку Ремешку.
— На колени! — приказала всем троим Ремешок. Девушки пали на колени. — Выстроиться в ряд! На четыре хорта друг от друга! Лицом к хозяину! Прямее! — Она выровняла ряд. Пнула Редис по коленям. — Выпрямить спины, руки на бедра, животы втянуть, головы выше! — Рукояткой плетки она ткнула Верров Хвост в живот. Та подобралась. Турнепс дважды досталось по подбородку. Она вскинула голову. В глазах — смятение. Но стоят ровно, красиво. Ремешок спуску не даст!
— Твои рабыни, хозяин, — обратилась она к Турнусу.
— Превосходно! — похвалил Турнус, оглядев коленопреклоненных рабьшь. Девушки стояли, не смея пальцем шевельнуть. Ничуть не сомневаюсь: заметь Ремешок хоть тень неповиновения, хоть намек — от души высечет любую. Турнус ухмыльнулся. Ну, теперь, пожалуй, жди чудес! — Можешь, если хочешь, отправить их в клетку, — разрешил он.
— Да, хозяин, — ответила Ремешок. Теперь, наверно, ради обожаемого хозяина все что можно выжмет из его рабынь. И уж конечно, когда Мелине, общинной рабыне, придет очередь служить в хижине Турнуса, она и с нее семь шкур спустит. Уж Ремешок проследит, чтобы Медина в лепешку расшиблась для хозяина — на то у нее и плетка.
— Можешь встать, Дина, — сказал мне Туп Поварешечник. Я встала.
— Можете проститься с рабыней, с которой жили в одной клетке, — снизошла Ремешок.
Редис, Верров Хвост и Турнепс бросились ко мне, обнимали, целовали, желали удачи. Пожелала им удачи и я.
— Рабыни, в клетку! — распорядилась Ремешок.
— Нам надо в клетку, — сказала мне Редис. — Удачи тебе!
— И тебе удачи, — ответила я. — Удачи вам всем.
И девушки поспешили к клетке. Ремешок с плеткой в руках подошла ко мне. Обняла, поцеловала.
— Удачи тебе, Дина.
— И тебе удачи, госпожа! — Что ж, она теперь старшая рабыня, значит, для меня — госпожа.
Ремешок ушла — запереть на ночь рабынь в клетке. Подошел Турнус. Я смотрела на него со слезами на глазах.
— Не место тебе в деревне, крошка Дина, — Он потрепал меня по голове. — Дни здесь слишком долго тянутся, и работа тяжеловата. Это тело создано, чтобы доставлять наслаждение. Твое место у ног мужчины.
— Да, хозяин, — отвечала я.
— Пойдем, рабыня. — Туп Поварешечник уже тянул меня за руку. Я остановилась, обернулась, выдираясь из его руки.
— Я желаю тебе удачи, хозяин, — сказала я Турнусу.
— Даже плуг не можешь тащить, — бросил он в ответ.
— Никудышная я скотина, — согласилась я.
— Ты не скотина. Ты — луг.
Я потупилась, зардевшись. Да, не мне возделывать землю. — Возделывать должны меня.
— Удачи тебе, крошка рабыня, — сказал на прощание Турнус.
— Спасибо, хозяин.
Ладонь Тупа Поварешечника крепче сжала мою руку.
— Придется бить? — спросил он.
— Нет, хозяин, — испуганно пролепетала я, спеша вслед.
У ворот села стояла его тележка. Два огромных колеса, длинные ручки.
Дозорный распахнул перед нами ворота.
Туп, к моему удивлению, не привязал меня сзади к тележке. Нет, освободив меня от наручников и бросив их в ящик на борту тележки, он поставил меня впереди, между длинными ручками.
— У меня не хватит сил тащить тележку, — растерялась я.
Но, достав из другого ящика две пары наручников на цепях, он пристегнул мои руки к ручкам тележки, левую — к левой, правую — к правой. Между запястьем и ручкой — цепь около фута длиной.
— Я не смогу тащить тележку, хозяин, — уверяла я.
Спину обжег удар хлыста. Я вскрикнула. Схватилась за ручки, налегла что было сил, сгибаясь от тяжести, зарываясь ступнями в дорожную пыль.
— Не могу, хозяин! Еще удар.
Отчаянно вскрикнув, я вытащила тележку Тупа Поварешечника из ворот и поволокла дальше, на пыльную дорогу, прочь из Табучьего Брода.
На спину упала капля дождя. Редкие капли забарабанили по земле. Я взглянула в небо. В вышине стремительно неслись громады облаков. За ними — три луны. Дождь припустил сильнее. Промокли волосы, по нагому телу стекали капли. А я все тащила тележку. И вот хлынуло как из ведра. Я поскользнулась. Толкая колеса, Поварешечник помогал мне тянуть тележку по раскисшей грязи. Наконец мы остановились переждать ливень. Туп отстегнул наручники, и вместе мы забрались под тележку.
— Вот и кончилась засуха, — сказал Туп Поварешечник.
— Да, хозяин, — поддакнула я. — Можно мне конфетку, хозяин? — спросила я немного погодя. Я не забыла этот волшебный вкус — тогда, под хижиной Турнуса. Всего лишь грошовый леденец — а как дорог! Не часто жизнь балует рабыню такими подарками.
— Очень хочется? — спросил Туп.
— Да, хозяин.
Он опрокинул меня в грязь между колесами.
— Заслужи!
— Да, хозяин, — прижимаясь к нему, прошептала я.
С дивного темного неба низвергались потоки дождя. Ни деревьев, ни дороги…

Глава 10. МЕНЯ ВЕДУТ ПРОДАВАТЬ

Я вынырнула из озерца и заплескалась в воде. С шеи к берегу тянулась веревка.
— Мойся как следует, Дина! — прокричал Туп Поварешечник. — Чтоб сверкала вся!
— Да, хозяин, — отозвалась я.
На берегу, стоя на коленях, я вымыла голову. Потом мне было позволено искупаться в озере, вымыться. Шрамы от побоев, что нанесли Брен Лурт и его бандиты, зажили. Осталось только четыре метки от кнута, которым Туп Поварешечник подхлестывал меня, чтобы поживее тащила тележку. Да и они уже почти сгладились. В основном подгонял он меня просто шлепком ладони. В общем, обращался со мной неплохо.
То и дело заходя в попадающиеся по пути деревеньки, мы двигались к Ару. Тулу нужно было пополнить припасы. Хорошо, что он не продал меня крестьянам. Видно, уготовил мне иную судьбу.
Как обрадовалась я, когда мы добрались до тракта! Ровный, широкий, точно утопленная в землю стена. По такой дороге и тележку тащить куда проще. Я вздохнула с облегчением. Все чаще тут и там виднелись деревушки, вдоль дороги то и дело попадались таверны и постоялые дворы. Радовали проходящие мимо обозы, селяне, погоняющие запряженных в повозки бос-ков. Тащившие фургоны огромные тарларионы в увешанной колокольчиками сбруе пугали меня. Однажды мимо прошел большой — повозок четыреста — караван, везущий скованных цепями рабынь богатого торговца Минтара. Встретился и караван поменьше — мимо протащились несколько поврежденных, изуродованных огнем повозок с товаром и ранеными. Между повозками пешим ходом шли вереницей сорок рабынь. Шеи скованы цепью, руки связаны за спинами. Бредут понурив головы. Есть красивые.
— Что стряслось? — спросил Туп Поварешечник.
— Налетчики из Тревы, — ответил сидящий в повозке мужчина с перевязанным плечом.
Поначалу мы держались ведущего к Ару тракта, через каждый пасанг размеченного каменными столбиками. За двести пасангов до Ара свернули и пару дней шли по проселку. Как оказалось, здешние места тоже заселены довольно густо.
Теперь тележка Тупа Поварешечника стояла у хижины знакомого крестьянина.
Я плескалась в озерце.
Поодаль неясно вырисовывались белые стены — Турмусовы Камни, торговая застава Турий. Здесь по соглашению между городами хранятся запасы товаров для Ара и его земель. Такие заставы — торговые, не военные — на Горе не редкость. Возводят их, чтобы оградить заезжих купцов и их товар от неожиданных опасностей в чужом краю. Сама Турия, один из крупнейших торговых центров Гора, лежит далеко на юге, в средних широтах южного полушария.
— Смотри, Дина! — Туп Поварешечник указал куда-то вверх.
Высоко над нами пролетали четыре тарна с седоками. Сбоку от каждого развевалось желтое полотнище — знак перемирия.
— Бьюсь об заклад, в Порт-Кар летят, — сказал Туп, — там сядут на корабль — и в Кос.
Между Аром и Косом — я слышала — идет война из-за того, что Кос якобы поддерживает орудующих на Воске пиратов. Воск — полноводная река, течет на запад, впадает в море Тасса, образуя обширную разветвленную дельту. Вражда эта, судя по всему, главным образом экономического свойства: города-соперники оспаривают право вести на берегах Воска монопольную торговлю. Ар претендует на южный берег. Кос же и другой крупный приморский убарат, Тирос, издавна торгуют с купцами спорных земель, сообщаясь с ними посуху. Летящие по небу тарны исчезли вдали. Я смотрела им вслед. Летающих на тарнах людей я видела не впервые. Туп Поварешечник дважды показывал мне это диво, когда мы шли по тракту к Ару. Гонцы, наверно. Обычный способ связи для Марленуса Арс-кого и других убаров.
Мелькнула мысль о Клитусе Вителлиусе. Отшвырнул как тряпку! Ненавижу!
Веревка на шее задергалась.
— Иду, хозяин! — отозвалась я.
Вылезла на берег. Поварешечник привязал мою веревку к дереву, подал мне полотенце. Я принялась вытираться.
— Чтоб вся сверкала, Дина, — напомнил он.
— Да, хозяин.
Вдали высились стены заставы. Турмусовы Камни. Интересно, сколько он за меня выручит? Никогда еще меня не продавали.
— К хозяину будь повнимательнее, — поучал Туп.
— Да, хозяин.
Он протянул мне гребень с редкими зубьями. Не отводя глаз от стен заставы, я длинными взмахами расчесывала спутанные волосы. Высокая стена, величественная. Там, за этими стенами, мой будущий владелец.
В здешней деревушке у Поварешечника приятель. У него мы ночевали. Там оставили тележку. Этим утром тащить ее мне не пришлось. Надо было выглядеть свежей, отдохнувшей.
— Причешись получше. — Туп вынул щетку.
— Да, хозяин.
Но вот волосы мои приведены в порядок, Туп убрал щетку и гребень в сумку.
Внимательно оглядел меня. Я смущенно зарделась под оценивающим взглядом горианина. Веревка на шее — вот и все мое одеяние.
— Встань, как подобает рабыне!
Я выпрямилась, подняла голову, втянула живот, развернула бедра. Ни одна женщина не умеет стоять так красиво, как германская рабыня.
— Превосходно! — причмокнул Поварешечник.
— Хозяин доволен?
— Да.
— Значит, и рабыня довольна.
— Взгляни-ка. — Из кожаной сумы он вытащил небольшой сложенный мешок, в каких таскают овощи. Я озадаченно разглядывала его. Туп отвязал с моей шеи веревку. Я тряхнула волосами.
Жестом он указал на мешок. Да, в нем носили овощи. Вот какая-то печать.
— Надень, — велел Туп.
Я развернула мешок. Прорезь для головы, по бокам — прорези для рук. Я натянула его через голову. Получился обтягивающий балахон. Туп подпоясал его обрывком ткани. Отступил на шаг.
— Неплохо!
Короткий, высоко открывает ноги. Мешковатый, конечно. На плечах кое-как болтается. Но, подпоясанный дважды обернутой вокруг талии и завязанной слева лентой, подчеркивает бедра и очертания груди. Нарочито небрежно прикрывает тело, исподволь соблазняя и маня. Расчет точен: в таком одеянии девушка кажется дешевой, но такой сладостной.
Я залилась краской.
— Ну-ка, — проговорил Поварешечник. В его руках я увидела нитку рабских бус. Потянулась за ними.
— Не спеши, — остановил он меня. Я опустила руки. — Повернись.
Я повернулась. Мужчины Гера любят собственноручно надевать на женщину украшения. Если у рабыни проколоты уши, даже серьги могут сами вдеть. Наверно, сам наденет на меня бусы, застегнет сзади. Бусы деревянные, дешевенькие, симпатичные. Приятно носить украшения. Однажды мне чуть горло не перерезали из-за «бины», рабских бус. Так до сих пор и не понимаю почему. А как-то мне привиделся странный сон про бусы — меня просили их нанизать. Что он значил, осталось для меня загадкой. Туп потянул мои руки за спину, защелкнул наручники и лишь тогда надел мне на шею рабские бусы.
— Ты красивая, Дина, — сказал он, встав передо мной.
— Спасибо, хозяин.
— Ну, пошли. — И он зашагал вперед.
Босая, со скованными за спиной руками, я, спотыкаясь, побрела вслед.
Вскоре мы вышли на дорогу, ведущую к Турмусовым Камням. Ан спустя подошли к огромным воротам. Надо мной — высокие белые стены. Пожалуй, выше восьмидесяти футов. Какой маленькой показалась я себе! В стену встроены шесть башен: две — у ворот, еще четыре — по углам. «А может, повернуться и броситься бежать?» — мелькнуло вдруг. Нет. Руки скованы. Такой, как я, на Горе бежать некуда. Я — рабыня.
В огромных воротах — небольшая дверца. В ней открылось окошечко.
— Это Туп Поварешечник! — прокричал Туп.
— Здорово, Поварешечник, — как знакомому, ответил голос.
— Девушку привел на продажу, — указывая на меня, объяснил Туп.
— Добро пожаловать, Туп Поварешечник!
Дверца в огромных воротах открылась. Мы вошли. Дверца захлопнулась.

Глава 11. ДУХИ И ШЕЛКА

— Четыре медных тарска дам, — сказал предводитель.
— Десять, — торговался Поварешечник.
— Шесть.
— По рукам.
Все тело ноет. Руки схвачены свисающими с потолка на цепи железными кольцами. Я почти подвешена, едва касаюсь каменного пола пальцами ног.
Я голая. Тело мое по-гориански тщательно обследовали. Я продана. Несчастная.
Взвивалась от каждого прикосновения. Билась, корчилась на цепи, молила пощадить.
— Приручить немного надо, — буркнул предводитель, — но это мы умеем.
Я висела на цепи, в запястья впивалась сталь. Глаза закрыты. Тело ноет.
Я слышала, как, достав деньги из небольшого железного ящичка, предводитель отсчитал Тулу Поварешечнику плату. Тот ушел.
— Посмотри на меня, рабыня, — обратился ко мне предводитель.
Я открыла глаза.
— Теперь ты турианская рабыня.
— Да, хозяин.
Я продана за шесть медных тарсков. Вот моя цена на Горе.
— Ты ручная? — спросил он.
— Да, хозяин.
Он подошел к столу, достал из ящика расстегнутый рабский ошейник. Необычный какой-то. Такие в ходу в Турий. В основном горианские ошейники — украшенные или нет — представляют собой защелкивающееся плоское металлическое кольцо, плотно охватывающее шею рабыни. Турианские же ошейники гораздо свободнее, болтаются на шее, как обруч. За него можно схватиться и подтащить девушку к себе. Но обруч, конечно, не настолько свободный, чтобы можно было стащить его через голову. Не для того гориане надевают на девушек ошейники, чтобы их можно было снять.
Он бросил ошейник на стол. Я смотрела во все глаза. Настоящего ошейника я еще не носила. Вдруг стало страшно. Защелкнут. Не снять.
— Нет, хозяин, — забормотала я, — не надевай на меня ошейник, прошу!
Он подошел, ключом отомкнул сжимающие запястья железные кольца. Я упала на каменный пол к его ногам.
— Не хочешь носить ошейник? — спросил он.
— Нет, хозяин, — прошептала я.
Отвернулся. Я сгорбилась, опустив голову, опершись ладонями о пол. Его я не видела. Туп Поварешечник ушел. И мешок, в который я была одета, и бусы, и наручники — все забрал с собой. Оставил лишь девушку, что звалась когда-то Джуди Торнтон, — рабыню, цена которой — шесть медных тарсков.
— Так я заставлю тебя просить, чтобы на тебя надели ошейник, — заявил мой новый хозяин.
Я обернулась и замерла в страхе. Он стоял надо мной с плеткой в руках.
— Нет, хозяин! — закричала я.
Жестоко же была я наказана за свою дерзость! Некуда бежать, некуда ползти. Он высек меня, как горианский хозяин. Наконец я с рыданиями легла у его ног.
— Думаю, теперь ты приручена, — сказал он.
— Да, хозяин, — сквозь слезы уверяла я, — да!
— Приручена?
— Приручена, хозяин! — рыдала я. — Приручена!
— Теперь будешь просить, чтобы на тебя надели ошейник?
— Да, хозяин!
— Проси!
— Я прошу надеть на меня ошейник!
Он застегнул ошейник на моем горле. Звонко лязгнул запор. Я упала без чувств.
Он повернулся и вышел, повесив на место плетку — тут, на стене, она всегда под рукой. Позвонил в колокольчик. Дверь отворилась, появился стражник.
— Пришли Сашу, — распорядился предводитель, — у нас новая девушка.
Я лежала на камне. Он сидел за столом, погруженный в работу — наверно, вносил в книгу расходов дату моего приобретения и заплаченную за меня цену. Потихоньку, пока он не видел, я ощупывала ошейник. Круглый, стальной, блестящий. Замкнут у меня на горле. Вот я и в ошейнике. Никогда прежде так остро не чувствовала я свое рабство — разве только в день, когда на моем теле появилось клеймо. Я заплакала. Теперь на мне клеймо и ошейник.
И тут я услышала звон. Рабские колокольчики.
Рядом со мной стояли босые женские ноги.
Вокруг левой лодыжки вчетверо обмотана гирлянда колокольчиков. В спину мне ткнулась рукоять плетки. Я вздрогнула.
— Вставай, рабыня, — послышался женский голос. Я подняла глаза. Одета в желтый шелк. Темные волосы стянуты желтой шелковой лентой.
Я встала.
— Встань, как подобает рабыне, — велела она. Я повиновалась.
— Дина, — отметила женщина.
На ней самой клеймо было обычное — словно выписанная от руки первая буква горианского слова «кейджера», примерно полдюйма на полтора. Так чаще всего называют на Горе рабынь. На ее бедре клеймо было ясно видно. Клочок шелка, что служил ей одеждой, будто даже и не пытался прикрыть клеймо.
— Я Саша, — сказала мне женщина.
— Да, госпожа.
— Почему тебя высекли?
— Я просила не надевать на меня ошейник, — прошептала я.
— Сними его, — велела Саша.
Я озадаченно уставилась на нее.
— Сними, — повторила она.
Я попыталась стащить ошейник. Дергала до боли. Изо всех сил старалась разорвать. Повернула, попробовала разнять запор. Ни с места.
С мукой в глазах взглянула я на женщину:
— Не могу!
— Правильно, — сказала она. — И не забывай об этом.
— Да, госпожа.
— Как тебя звали?
— Диной.
Саша взглянула на предводителя.
— Годится, — сказал он.
— Пока хозяин не пожелает назвать тебя по-другому, — объявила Саша, — будешь зваться Диной.
— Да, госпожа.
— Пойдем, Дина.
Я пошла за ней. На ней тоже турианский ошейник. Такие же, насколько я знаю, носят рабыни кочевников.
Пройдя длинный коридор, мы свернули, потом еще и еще. Миновали множество запертых на щеколды кладовых. Вошли в тяжелую железную дверь, у которой стоял стражник.
— Иди впереди меня, Дина, — сказала Саша.
— Да, госпожа.
Я пошла впереди. Снова длинный коридор. Снова череда запертых дверей в кладовые.
— Ты очень красивая, госпожа, — бросила я через плечо.
— Хочешь отведать плетки? — ответила она.
— Нет, госпожа. — Я смолкла.
Ясно, почему она велела идти впереди. Значит, приближаемся к жилищу рабынь. Так принято на Горе. Если мне вздумается бежать, она без труда меня остановит, огрев плеткой. Иногда новые девушки боятся входить в жилище рабынь. Страшно, что запрут.
— Ты прирученная? — спросила я ее. Молчание. Потом она ответила: — Да.
Мы шли дальше.
— Все мы прирученные, — добавила она. — Ошейник многому учит.
— Мужчины умеют нас укрощать! — всхлипнула я.
— Мужчины укрощают девушек или нет — как им нравится, — объяснила Саша. — Их воля — закон. Некоторые обламывают не сразу. Подразнят, поиграют. Но девушка, если она не дура, всегда понимает, кому принадлежит. Плетка-то в руках мужчины. И девушки это знают. В конце концов, когда хозяину захочется, она поползет к нему, кроткая и послушная. Мы женщины. Мы — рабыни.
— Ненавижу мужчин! — вскричала я.
— Потише, а то высекут!
— А ты, ты тоже ненавидишь мужчин? — спросила я.
— Я их люблю, — ответила Саша.
Я возмущенно вскрикнула. Обернулась.
— Я не ручная! И никогда не буду ручной!
— Скажи это хозяевам, — посоветовала Саша. Я содрогнулась.
— Ты ручная, — заявила Саша.
— Да, — горестно признала я. — Я ручная.
Я ручная, ручная давным-давно — с тех самых пор, как меня коснулся первый горианский мужчина, с того дня, как оказалась посреди поля в ошейнике, на цепи. Вспомнились Клитус Вителлиус, Турнус, предводитель, что так сурово обошелся со мною здесь, в крепости. Я коснулась болтающегося на шее крепко замкнутого турианского ошейника.
— Ручная, — повторила Саша.
— Да, — согласилась бывшая Джуди Торнтон, а теперь Дина, рабыня. — Да, я ручная.
И должна повиноваться мужчинам.
— Вот вход, — сказала Саша, — здесь живут рабыни.
Я отшатнулась. Мощная железная дверца, квадратная, крошечная — восемнадцать на восемнадцать дюймов.
— Входи! — С плеткой в руках она стояла за моей спиной.
Я повернула ручку и, распластавшись на животе, вползла внутрь. Саша — за мной.
По ту сторону двери я встала и изумленно огляделась. Просторно, высокий потолок подпирают изящные белые колонны; роскошные драпировки. Пол выложен пурпурными плитами, посредине — благоухающий бассейн. Сверкающие стены украшены мозаикой, изображающей прислуживающих хозяевам рабынь. Я неуверенно прикоснулась к ошейнику. Высоко под потолком — узкие зарешеченные окна, сквозь них льется свет. Тут и там вокруг бассейна праздно разлеглись девушки. Разглядывают меня, оценивают, наверняка мысленно сравнивают с собой.
— Красивая комната, — сказала я.
— На колени! — приказала Саша.
Я встала на колени.
— Ты Дина, — объявила она. — Теперь ты рабыня Заставы Турмусовых Камней. Это торговая застава под щитом и знаменем Турий.
«Под знаменем Турий» — означает, что в отличие от прочих застав, принадлежащих другим городам, или «вольных застав» эта застава принадлежит Туриц. Вольные заставы содержит каста Торговцев, живут они по своим законам и власти городов не подчиняются. Подобным же образом каста Торговцев, интернациональная по своей сути, ежегодно организует у Гор Сардара четыре большие ярмарки. Содержит каста и несколько вольных портов на островах и побережьях моря Тасса, например Телеус и Бази. Земля вольной заставы арендуется на коммерческой основе, независимо от гражданства арендатора. На заставах же, принадлежащих определенным городам, предпочтение, если не исключительное право пользования землей, отдается торговцам — гражданам города, знамя которого водружено над заставой, города, который учредил ее и управляет ею. «Под щитом Турий» — значит, заставу охраняют турианские воины, здесь размещен турианский гарнизон. Случается, над заставой реет знамя основавшего ее города, а охраняет ее гарнизон того города, на земле которого она стоит. Так что нередки заставы под знаменем одного города и под щитом другого. Над Турмусовыми Камнями, однако, и знамя и щит Турий.
— Здесь сотня солдат и пять высших воинов, — рассказывала Саша. — Есть и обслуга — двадцать мужчин: врач, носильщики, писари и так далее.
Девушки как бы невзначай стягивались вокруг нас с Сашей. Большинство из них — нагие. Все в турианских ошейниках.
— Еще одна прелестница, — проговорил кто-то.
Я приосанилась. Приятно, что меня считают прелестницей. Саша продолжала:
— В Турмусовых Камнях двадцать восемь девушек. Мы из девятнадцати городов. Шестеро из нас родились рабынями.
— Хорошенькая, — подала голос еще одна девушка. Я улыбнулась.
— Объясните ей, что она ниже всех, — приказала Саша.
Меня схватили за волосы и опрокинули на пол. Я закричала. На меня посыпались пинки и удары. Я вопила, извиваясь на полу.
— Достаточно, — остановила их Саша.
Били меня всего несколько секунд — не больше пяти-шести. Попугали, и только. Держа за волосы, меня все еще прижимали к полу. Я в испуге смотрела на них снизу вверх. На ноге выступила кровь.
— Отпустите ее, — велела Саша. — На колени, Дина. Волосы отпустили, я встала на колени.
— Ты — ниже всех, — поучала Саша.
— Да, госпожа.
Насмерть перепуганная, я не смела взглянуть им в глаза. Чувствовала: они наготове, ждут не дождутся, малейшая провокация — и снова бросятся на меня.
Где-то снаружи, в нескольких ярдах, застучали по решетке. Послышался властный мужской голос, здесь, в рабской обители, звучавший с особенным значением. Мы прислушались. Подняла голову и Саша.
— Сульду, — прокричал голос, — вызывают на ложе к Хаку Харану!
— Быстро, Сульда, — шепнула Саша, — Хак Харан ждать не любит.
— Да, госпожа. — Немыслимой красоты брюнетка, зардевшись от радости, бросилась прочь.
— Девушки слушают и повинуются, — откликнулась Саша.
— Вот и славно, — пророкотал голос.
— Меня, — сказала одна из девушек, — никогда ни к кому, кроме Фульмиуса, не вызывают.
Ее подруги расхохотались.
— Отойдите, — приказала Саша.
Взглянув на меня напоследок, девушки разбрелись по комнате.
— Я им не понравилась, — пожаловалась я.
— Ты очень красивая, — объяснила Саша, — естественно, они на тебя ополчились.
— Я думала, они ручные.
— Ручные — для мужчин, для хозяев. Но не друг для друга.
— Я не хочу, чтобы меня обижали.
— Тогда запомни, ты — ниже всех. Угождай им. Будь внимательна к сестрам-рабыням.
— Да, госпожа.
— Вставай. Пошли.
— Да, госпожа.
Рабыням часто позволяют устанавливать свои внутренние порядки, хозяевам нет до этого дела. В своей конуре рабыни могут жить по законам джунглей. Обычно верховодит самая сильная, самая крупная из девушек и ее приспешницы. Их власть держится на физической силе. Утвердив свое главенство, во взаимоотношения низших рабынь они не вмешиваются — пусть сами устанавливают между собой субординацию. Иногда между девушками вспыхивают отвратительные стычки. Они визжат, катаются по полу, отчаянно царапаются, лупят, пинают друг друга, дерут за волосы. А остальные — вот стыд! — забавляются, подбадривают. Бывает, самая сильная даже приказывает двум подругам драться, пока одна из них не признает себя побежденной. «Я побита, — униженно хнычет бедняжка, напуганная, исцарапанная. — Приказывай, госпожа». А потом прислуживает победительнице. Если отказывается, спор снова решается на кулаках. В этом замкнутом мирке субординация соблюдается строго. И я здесь ниже всех.
— Вот твоя каморка, — распорядилась Саша. — Здесь тебя будут запирать на ночь, когда не нужно обслуживать мужчин.
— Да, госпожа.
Крошечная, с запирающейся на засов дверью ниша рядом с большой комнатой. Влезть и вылезти можно только на четвереньках, так что выбежать из нее невозможно. Если выползешь в неурочное время, очень удобно сечь. Но самое главное, наверно, то, что, «входя» и «выходя» из своего убежища, девушка должна встать на колени и опустить голову, и это не дает ей забыть о своем рабстве. Глубина ниши около восьми футов, ширина и высота — четыре. В полный рост не встанешь. Никакой мебели, лишь тоненький красный матрац и скомканное грубое одеяло.
— Полагаю, жилище тебя устраивает.
— Да, госпожа. — Я улыбнулась. Действительно, такой роскошной клетки я не видывала. Сухо, и матрац есть. Чего же еще желать девушке? Ну, разве что цепи на шее и мехов в ногах ложа хозяина.
— Пойдем, — поманила меня Саша.
— Да, госпожа.
Обойдя бассейн, мы направились в другую комнату. Идя мимо бассейна, она показала мне железную дверцу.
— Это задняя дверь. Через нее мы вошли сюда.
— С этой стороны нет ручки, — заметила я.
— Да, — кивнула Саша, — открывается только снаружи.
Я вспомнила: там, дальше по коридору, другая дверь, около нее стоит стражник.
— А зачем же тогда, — спросила я, — в коридоре стражник? Саша взглянула на меня.
— Разве ты не видела в коридоре боковые двери?
— Видела.
— Вот их он и охраняет.
— А не нас?
— Здесь, в крепости, мы — самый бросовый товар, — рассмеялась она.
— О! — удивилась я.
Не отставая от нее, я оглянулась на дверцу. Крепкая. Изнутри не открыть. Там, за ней, в коридоре — кладовые с товаром, по-настоящему ценным товаром, который стоит того, чтобы поставить у дверей охрану. Тогда, в коридоре, мы проходили мимо кладовых. Двери заперты, но стражи там не было. Значит, там товары менее ценные. Слова Саши разозлили меня. Самый бросовый товар! Но потом я вспомнила: цена мне — всего лишь шесть медных тарсков.
Пройдя через какую-то каморку, Саша вышла в короткий коридор, ведущий в большую комнату. Коридор закрывали мощные решетчатые ворота, сквозь которые виднелись другие. Вот по этой решетке внутренних ворот и стучал стражник, вызывая рабыню Сульду к ложу Хака Харана. Но сейчас его не видно. Вообще никого. Однако ворота — и внешние, и внутренние — крепко заперты. На каждых — по паре тяжелых квадратных замков. Для каждых ворот нужны два ключа. Между воротами — около двадцати футов. А за ними украшенный вазами, устеленный коврами коридор. Я задумчиво рассматривала два висящих на внутренних воротах тяжелых замка.
— Отмычкой не взять, — перехватила мой взгляд Саша. — Там специальная втулка. Ни проволокой, ни булавкой не проткнуть. И заглушка — металлический конус. Перед тем как воткнуть ключ, ее надо отвинтить. Ни проволокой, ни булавкой ее и с места не сдвинешь.
— А есть здесь хоть что-нибудь вроде прочной проволоки или длинной булавки, что-то подходящее по длине, хоть попробовать?
— Нет, — отрезала Саша.
Я угрюмо стояла, вцепившись в решетку.
— Ты рабыня. Пленница, — напомнила Саша. — Пойдем.
Бросив последний взгляд на замки и решетки, я повернулась и пошла за ней. Она привела меня в каморку, мимо которой мы недавно проходили. Здесь девушки приводили себя в порядок. Здесь висели зеркала. Я увидела прелестную темноволосую рабыню, нагую, в турианском ошейнике, а за ней — другую темноволосую красавицу в платьице из желтого шелка, с плеткой в руке.
Саша указала мне на одну из пяти небольших, утопленных в пол ванн, показала, как пользоваться ароматическими маслами и полотенцами.
— А то ведь ты невежественная. Даже ванну принимать не умеешь.
Я покраснела.
Потом я отмыла волосы от дорожной пыли и пота, высушила, расчесала.
— Я хочу есть, — сказала я.
— Сядь на пол, — велела мне Саша.
Я, голая, уселась на пол.
Она бросила мне связку колец с колокольчиками.
— Надень.
— Они же застегнуты.
— Надень.
Вытянув левую ногу, я осторожно, одно за другим, надела на нее четыре кольца. Между кольцами — тоненькая вертикальная планка. Каждое кольцо размыкается и застегивается: на одном конце — крошечный штырек, на другом — паз. Болт входит в паз и защелкивается. Кольца плотно охватывают ногу. На каждом кольце — пять колокольчиков.
Надела. Застегнула.
Сижу и боюсь ногой пошевелить: зазвенят колокольчики, привлекут мужчин.
— Умеешь танцевать голой? — спросила Саша.
— Я не знаю танцев рабынь, — прошептала я, — я не умею танцевать.
— А шелками оборачиваться умеешь?
— Нет, госпожа. — Я потупилась.
— А пользоваться косметикой и духами рабынь?
— Нет, госпожа.
— А носить украшения?
— Нет, госпожа.
— А как доставить мужчине высшее наслаждение, знаешь?
— Я мало знаю, госпожа, — призналась я.
Лишь бы ногой не шевельнуть!
— Да тебя вообще чему-нибудь учили?
— Я мало знаю, госпожа. Одна рабыня, по имени Этта, научила меня кое-чему, чтобы я не была совсем уж никчемной, чтобы не били слишком часто.
— Кто твой прежний хозяин?
— Туп Поварешечник, бродячий торговец.
— А до этого?
— Турнус из Табучьего Брода, землепашец.
— А до этого?
— Клитус Вителлиус из Ара, воин.
— Хорошо.
— Но у него я была совсем недолго, — добавила я.
— А до этого?
— Двое воинов. Не знаю, кто они. Просто я принадлежала им.
Саша не удивилась. Девушка часто не знает, кто ее хозяин. Днем ее могут схватить, вечером превратить в рабыню, а утром — продать.
— А до этого? — спросила Саша.
— Я была свободной.
Взглянув на меня, Саша рассмеялась.
— Ты? — переспросила она.
— Да, госпожа.
Она хохотала. Кровь бросилась мне в лицо. Да, наверно, без ошейника меня теперь представить трудно.
— Искусство быть рабыней тебе неведомо, — заключила Саша, — или почти неведомо. Ничего ты не знаешь: ни как двигаться, ни как смотреть, ни осанку держать не умеешь, ни телом своим владеть, ни лицом, не говоря уж о тонкостях и уловках, от которых зависит, позволят ли тебе мужчины жить.
Я не сводила с нее испуганных глаз.
— Но ты хорошенькая. А к хорошеньким девушкам мужчины снисходительны. Так что надежда есть.
— Спасибо, госпожа, — прошептала я.
— Почему ты не двигаешься?
— Колокольчики… — чуть слышно пролепетала я.
— Ну и что?
— Стыдно. Чувствую себя рабыней до мозга костей.
— Ну и прекрасно, — ответила Саша. — Встать, рабыня! — выпалила она.
Под звон колокольчиков я поднялась на ноги. Увешанная колокольчиками рабыня.
— Пройдись по комнате!
— Пожалуйста, не надо, госпожа! — взмолилась я. Она подняла плетку. Я повиновалась. И снова встала перед ней. И тут вдруг она коснулась меня. В смятении я отвела глаза, закусила губу.
— Великолепно, — похвалила она. — Стоило звякнуть рабским колокольчикам — и ты готова для мужчины.
— Пожалуйста, госпожа, — умоляла я.
— Горячая шлюшка! К зеркалу! На колени! Я встала на колени перед зеркалом.
— Существует сто одиннадцать основных оттенков губной помады для рабынь, — начала она. — Все зависит от настроения хозяина.
— Да, госпожа, — кивнула я.

Немного позже в комнатенку собрались и другие девушки. Как и мне, им предстояло прислуживать за вечерней трапезой. Так уж принято в крепостях на Горе — если крепость не под осадой, для мужчин вечер — время удовольствий.
— Через пять энов, — прокричал снаружи мужской голос, — чтоб были в зале на пиру!
Девушки заахали, занервничали, завершая последние приготовления, спешно поправляя украшения и шелка. Кое-кто торопливо подкрашивался. Двое сцепились из-за кружочка теней для век, но опустившийся между ними кнут Саши быстро их успокоил. Вернувшаяся от Хака Харана Сульда, сияя, подкрашивала губы. Девушки приглаживали шелковые наряды.
Я взглянула в зеркало. Хороша! Платье из алого шелка. Накрашена, надушена. Мягкая, слабая, податливая. Увешана браслетами, ошейник оплетен золотым ожерельем.
— Красивая, — шепнула я. Ну и помогла же мне Саша!
— Для девчонки бродячего торговца неплохо, — улыбнулась Саша.
— Я боюсь, — призналась я.
— Не бойся.
— Что я должна делать?
— Быть ослепительно красивой и абсолютно послушной. Я взглянула на девушку в зеркале. Вспомнились слова Турнуса: «Твое место у ног мужчины». На щиколотке — колокольчики. Красивая. В ошейнике и шелках, благоухающая духами рабыня. Очень красивая. Сомнений нет: ее место — у ног мужчины. Она — рабыня. Она — это я.
— Быть ослепительно красивой и абсолютно послушной, — сказала Саша.
— Да, госпожа, — ответила я.
По решетке внутренних ворот застучали. Девушки испугались, даже Саша.
— Быстрей! — покрикивала она. — Быстрей!
Мы бросились вон из комнаты и вскоре, пройдя двое ворот, ступили босыми ногами на богатые ковры и поспешили ублажать хозяев.

Глава 12. СЕРЕБРЯНЫЙ ЛИСТ

— Хозяин? — вымолвила я.
Стоя на коленях, я протягивала ему блюдо с мясом.
Турианской вилкой он подцепил с блюда кусочек мяса и положил себе на тарелку. Стоящая на коленях девушка поднесла ему вина.
Подойдя к следующему мужчине, я встала перед ним на колени, предлагая ему блюдо с мясом.
Комнату наполняла чувственная турианская музыка. Между столами, позванивая колокольчиками, грациозно танцевала девушка в желтом шелке.
Вот уже больше месяца я на заставе Турмусовых Камней.
Часто меня задерживали подольше — служить мужчинам. Саша многому меня научила. Теперь я уже не та девушка, которую за шесть медных тарсков купил Борчофф, предводитель воинов заставы Турмусовых Камней. Он мог поздравить себя с удачной покупкой.
— Сколько ты заплатил за нее? — спросил его как-то один из его помощников.
— Шесть медных тарсков, — ответил он.
— Ну и наметан же у тебя глаз на рабынь! — восхитился помощник.
Борчофф ухмыльнулся.
Я спешила дальше.
«Горячая, как пага», — сказал, как-то обо мне один воин и швырнул меня своему приятелю. Я собой не владела. Бывало, я лежала без сна в запертом алькове, глотая слезы. Не хочу быть рабыней!
«Ты прирожденная рабыня, — сказала мне однажды Саша. — Ты создана для ошейника». — «Да, госпожа», — проронила я в ответ. А временами, плача от стыда, ворочалась в своей крошечной нише. Странно: я часто думала об Элайзе Невинс. Там, на Земле, в нашем престижном колледже, я была ее^главной соперницей. Видела бы она меня теперь! Вот хохотала бы, каким бы презрением облила!
— Мяса, Дина! — позвал мужчина.
Я бросилась к нему, стала на колени, протянула блюдо. Не выпороли бы!
Теперь на заставе двадцать девять девушек. Но состав их немного изменился; пятерых продали проезжим турианским купцам, которые вели с заставой торговые дела, в последующие недели купили по случаю еще шестерых. Запасы нужно обновлять: мужчины любят разнообразие.
— Тебя не продадут, Дина, — сказала мне Саша. — Ты — просто подарок.
— Да, госпожа.
Здесь, на заставе, мы, рабыни, существуем, чтобы доставлять удовольствие мужчинам. Но поскольку, кроме нас, рабынь в Турмусовых Камнях нет, мы должны и прислуживать им, и исполнять кое-какую работу: мыть полы, шить, стирать и гладить одежду, прибирать. Помогаем мы и на кухне: обычно готовим овощи, моем посуду. Мужчинам, несущим службу на крепостной стене, нужно принести воды. В общем, грязной работы хватает, и ложится она, естественно, на нас, рабынь. Хотя в целом, по-моему, жаловаться не приходится. Поутру нам дают выспаться, работа в основном кончается рано, чтобы мы могли отдохнуть и подготовиться к вечеру. В обычный день немногим из нас выпадает больше двух-трех анов несложной работы. Иллюзий мы не питаем: основная наша обязанность — угождать мужчинам.
Теперь я не ниже остальных рабынь. Не то чтобы я отвоевывала себе место под солнцем, ведь, по моему разумению, среди здешних рабынь мало таких, которым не под силу было бы одолеть меня в драке, просто так решила Саша. Плетка в ее руках. Каждая вновь появляющаяся среди нас девушка автоматически становится низшей — стало быть, статус остальных поднимается. Все мы повинуемся Саше. Плетку она пускает в ход без колебаний. Так что порядок соблюдается. И недовольства у меня это не вызывает. Дай Борчофф плетку не Саше, а кому-нибудь другому — и жить мне в рабской обители стало бы куда тяжелее. Закон джунглей! А Сашина плетка от него бережет. И среди рабынь не только меня одну устраивает такая защита от натиска грубой силы. Иногда хозяева в жестокости своей не назначают старшую рабыню. И тогда девушки сами, зубами и ногтями, устанавливают внутреннюю иерархию и порядок правления. А бывает, хозяева не назначают старшую рабыню намеренно, чтобы низшие рабыни, ища защиты и стараясь попасть в фавор, из кожи вон лезли, ублажая мужчин. «Если ты меня ударишь, хозяин будет недоволен» — в среде рабынь угроза нешуточная, особенно если это соответствует действительности. От возможного недовольства далекого хозяина во многом зависит «социальная структура» в среде рабынь. Бывает, чтобы отвоевать себе место позавиднее, девушка притворяется, что хозяин благоволит к ней. Но в таких вещах истину скрыть трудно. Кого чаще всего вызывают к его ложу?
— Мяса, Дина!
Я поспешила на зов, встала на колени, прислуживая мужчине. Одета я в алый шелк, ошейник перевит золотым ожерельем, на ноге — колокольчики.
На глаза попалась Саша. Лежит в объятиях воина, целует его. Просто тает от наслаждения.
Брать с собой плетку, выходя из жилища рабынь, ей позволяют редко — разве что когда на заставе появляется новая рабыня и ее нужно провести по коридорам к железной дверце, как когда-то вела она меня. Выходя из нашей обители, она, преклонив колени, протягивает плетку охраннику. Здесь ее властные полномочия заканчиваются. Поднеся плетку к губам, она целует ее, после чего рабыне приказывают отложить ее в сторону. Она получит ее обратно, возвращаясь в жилище рабынь. Вне его мы подчиняемся не Саше — мужчинам. Она снова получает власть над нами, только если ей позволено взять в руки плетку. Сейчас она без плетки. Лежит, разомлев в мужских объятиях, постанывая под лаской. Здесь, в зале наслаждений, как его называют на заставе, она просто рабыня.
— Дина!
Воин, мимо которого я проходила, ударил меня. Наверно, зов звучит не впервые, но я не слышала. Вот он и подхлестнул меня, чтобы не зевала. Торопясь на зов, я слегка задела шелковое одеяние танцующей среди столов девушки. Музыка кружила голову.
Я преклонила колени перед мужчиной, который звал меня.
— Ты что, оглохла? — спросил он.
— Прости бедную девушку, хозяин, — взмолилась я, — я тебя не слышала.
— Подай мне мяса!
Я подняла к нему блюдо, он ткнул вилкой в ломоть приправленного жгучими турианскими специями мяса. Последний кусок на блюде. Он взглянул на меня.
— Я сию секунду принесу еще мяса, хозяин, — заторопилась я.
— Ты — то мясо, которого мне хочется, Дина, — остановил он меня.
— Еще не время подавать вино, — прошептала я. Расхожая горианская идиома. Я робко напоминала ему, что время главных наслаждений еще не пришло. Меня и еще нескольких девушек пока не освободили — мы должны прислуживать за столом. Еще не все блюда поданы. Когда настанет время десерта и вина, мы, рабыни, примостимся у столов хозяев.
— Введите узника, — приказал Борчофф, предводитель воинов заставы Турмусовых Камней.
В тот день я поднялась на стену, неся мужчинам воду. Стояла на высоте восьмидесяти футов, глядя вдаль, в поля.
— Ты что, Дина, — спросил подошедший сзади воин, — прыгать собираешься?
— Нет, хозяин, — ответила я, — я не свободная женщина. Я рабыня.
Чуть откинувшись назад, я прижалась к нему спиной, подняла голову, повернулась. Его ладони легли на мои руки.
— Выполняй свои обязанности, рабыня, — приказал он.
— Да, хозяин.
Меня не раз вызывали к его ложу.
Из висящего на моем плече бурдюка из кожи верра я налила ему воды.
Жарко. Раскаленные камни обжигают босые ноги. На мне — короткая бурая рабочая туника, скроенная из единого лоскута. Кроме ошейника, больше никакой одежды. Такие туники — чаще всего серые или бурые — мы носим во время работы.
Я взглянула на возвышающиеся над стеной столбы. Горячий послеполуденный ветерок чуть покачивает провисшую между ними тонкую проволоку. Обычная на Горе защита от тарное, чтобы в крепость нельзя было проникнуть с воздуха.
Я снова взглянула вдаль.
— Хозяин!
— Да, — отозвался воин.
— Вижу облако пыли. — Я указала на вьющуюся внизу дорогу.
— Значит, взяли, — проговорил он.
К крепости приближались два огромных величавых тарла-риона. В седлах — всадники с пиками. Еще восемь воинов с нашей заставы идут следом, неся копья. Между тарларионами, прикованный за шею цепями к стременам, шагал мужчина. Темноволосый. Руки скручены за спиной.
— Кто это, хозяин? — спросила я.
— Не знаю, — ответил он. — Но дошли слухи, что он выспрашивает о крепости, о ее обороне и все такое.
— А что с ним сделают?
— Раз уж привели — поставят клеймо и сделают рабом. Не завидую я ему.
Я перевела взгляд на пленника. Шагает, гордо подняв голову. Я уже знала, что на Горе есть рабы-мужчины, но самой видеть их пока не доводилось. Рабынь-женщин гораздо больше. Пленников-мужчин чаще убивают.
— Отнеси людям воды, рабыня, — велел мне воин.
— Да, хозяин.
Я взяла у него чашу и поспешила дальше по стене, напоить остальных. А спустившись по лестнице и вновь оказавшись во внутреннем дворе, увидела, как ведущий пленника отряд входит в распахнутые ворота. Ворота захлопнулись. Взглянуть на пленника подошел Борчофф, предводитель воинов крепости. Замешкалась, любопытствуя, и я. Стояла с пустым бурдюком на плече посреди пыльного двора и смотрела во все глаза.
Загорелый, волосы черные как смоль. Сильный, высокий. Опутан цепями. Руки за спиной — с кандалами. Гордо стоит между тарларионами, ничуть не сгибаясь под тяжестью свисающих от ошейника к стременам цепей.
Приятно видеть окованного цепями мужчину. Руки в кандалах, меня не тронет. Я подошла ближе. Охранники не остановили меня.
— Как твое имя? — спросил Борчофф.
— Не помню, — отвечал пленник. Охранник ударил его.
— С какой целью, — продолжал допрос Борчофф, — выведывал, как охраняется наша застава?
— Из головы вылетело.
Снова на него посыпались жестокие удары, а он едва шевельнулся.
Борчофф отвернулся к одному из верховых — своему помощнику, чтобы поподробнее выяснить, как взяли пленника.
Я подошла еще ближе. Никто меня не остановил.
Пленник взглянул на меня. Кровь бросилась мне в лицо. Коротенькая рабочая туника едва скрывала тело, на мне — ошейник. Горианские мужчины умеют глянуть на женщину, будто раздевая и бросая ее к своим ногам. Под его взглядом я почувствовала себя голой. Вцепилась в бурую ткань, безотчетно пытаясь прикрыться, но туника только плотнее обтянула тело и выше поднялась на бедрах. Кажется, будто и сквозь ткань все видит. Я поежилась.
Борчофф резко обернулся.
— Подразни-ка его, Дина.
— Предупреждаю, предводитель, — заговорил черноволосый, — не вздумай наносить мне оскорбление, заставляя рабыню дразнить меня.
— Подразни его, — повторил Борчофф и отвернулся.
Пленник застыл в безмолвной ярости. И вдруг я почувствовала себя невероятно могущественной. Он беспомощен! Внезапный гнев на мужчин захлестнул меня. Что они со мной сделали! Ошейник, клеймо! И этот, в цепях, — тоже горианин, только что смотрел на меня как хозяин на рабыню.
— Да, хозяин, — ответила я Борчоффу, предводителю воинов заставы Турмусовых Камней.
Подошла к пленнику, подняла на него глаза. Он смотрел в сторону.
— Хозяин боится рабыни? — спросила я. Коснулась его кончиками пальцев, лениво провела по плечу. Про себя улыбнулась. Лишь земной мужчина испугался бы рабыни. Испугался бы, смутился. Не знал бы, что с ней делать. Конечно, тут же принялся бы вбивать ей в голову, в чем заключается мужественность, превращая ее в подобие мужчины. Вот такая женщина для него безопасна. И не посмотрел бы на ее чувства, и внимания не обратил бы на то, что она женщина, ведь ее природа — какова бы она ни была — его, по существу, не интересует, главное — самому избежать ответственности. Мужчины и женщины равны — вот основной тезис, за которым прячутся слабые, запуганные мужчины. Все просто. Если женщина — не женщина, то и мужчина ей не нужен. Почему так много мужчин страшатся быть мужчинами? По-моему, ничего ужасного в этом нет.
— Ты такой большой, сильный, хозяин, — улещала я узника, — и красивый.
Он зло смотрел в сторону.
— Почему же ты не обнимешь меня, не поцелуешь рабыню? Я тебе не нравлюсь?
Ни слова в ответ.
— О, — протянула я, — ты в цепях!
Я поцеловала его руку. Он выше меня дюймов на десять, весит, наверно, вдвое больше. Рядом с ним я чувствовала себя такой маленькой.
— Давай Дина поласкает тебя, хозяин, — шептала я. — Позволь Дине сделать тебе приятно.
Я рванула зубами его тунику.
— Ты должен позволить Дине ласкать тебя, — уговаривала я. — Скоро на тебе поставят клеймо, и ты станешь несчастным рабом, как Дина. — Я разорвала зубами его тунику до пояса. Обнажилась мощная грудь. Ласково поглаживая его по бокам, я лизала и кусала его живот. — А раба могут убить всего лишь за то, что он коснулся рабыни. — Я посмотрела ему в лицо. — Дине так жаль, что скоро ты станешь рабом, хозяин.
— Я не стану рабом, — сказал он. Я озадаченно смотрела на него. Он снова отвел глаза в сторону.
Я вцепилась зубами в его тунику у пояса.
— Не надо, рабыня, — сказал он. Я испуганно отпрянула.
— Иди, Дина, — приказал вернувшийся к узнику Борчофф.
— Да, хозяин.
И я вернулась в жилище рабынь: вымыться, привести себя в порядок к вечеру.

— Приведите узника, — приказал Борчофф, вставая за низеньким столиком в зале наслаждений и поднимая кубок.
Я стояла на коленях перед мужчиной, которому только что подавала мясо. Блюдо опустело.
Музыка смолкла, девушка в желтом шелке прервала танец.
В зале — человек пятьдесят мужчин и почти все живущие на заставе девушки.
— Добро пожаловать, — этими словами встретил Борчофф введенного в зал пленника. Ноги его были скованы цепью, руки в кандалах — за спиной. На всем теле — следы побоев.
Его швырнули на колени перед Борчоффом, предводителем воинов заставы Турмусовых Камней.
Двое охранников крепко держали его, не давая встать с колен.
— Ты здесь гость, — объявил Борчофф. — Сегодня ты пируешь.
— Ты щедр, предводитель, — ответил мужчина.
— А завтра, — продолжал Борчофф, — ты заговоришь, поскольку наши доводы сумеют тебя убедить.
— Вряд ли, — бросил тот.
— У нас действенные методы.
— И все же пока они не сработали. Казалось, Борчофф разозлился.
— Но если мне будет угодно — заговорю, — добавил пленник.
— Премного благодарны, — ответил Борчофф. Пленник опустил голову.
— Ты из воинов, — предположил Борчофф.
— Возможно.
— Ты мне нравишься, — сказал Борчофф. — Сульда, Тупа, Фина, Мельпомена, Дина! — крикнул он нам. — Попотчуйте и ублажите нашего таинственного гостя, который никак не вспомнит, из какой он касты, как его имя и из какого он города.
Мы послушно бросились к коленопреклоненному, окованному цепями мужчине.
— Завтра к вечеру, надо думать, память к нему вернется.
— Девятнадцать часов уже есть? — спросил пленник.
— Нет, — ответил Борчофф.
— Я заговорю, — заявил он, — в девятнадцать часов.
— Испугался завтрашних доводов? — осведомился Борчофф.
— Нет, — ответил узник. — Но всему свое время и место: и речам, и клинкам.
— Эта поговорка в ходу у воинов, — отметил Борчофф.
— В самом деле?
Приветствуя его, Борчофф поднял чашу. Он тоже принадлежит к касте воинов.
— Вот незадача, — проговорил он, — что ты попал к нам в руки. В стойлах Турий нужны рабы — чистить тарларионов.
Сидящие за столами мужчины расхохотались. Посмеялись остроте Борчоффа и мы. Если пленник из воинов, для него это куда как оскорбительно. И мне, и всем прочим показалось ужасно забавным, что он вдруг станет рабом и его возьмут и отправят на самые грязные работы. Там, во дворе, даже скованный цепями, он напугал меня. Так что мысль о его будущем рабстве меня особенно радовала. Так ему и надо!
Узник не ответил Борчоффу. Кивнув нам, Борчофф осушил чашу.
— Бедный хозяин, — стоя на коленях, взяв в ладони его голову и целуя, причитала я над коленопреклоненным мужчиной, — бедный хозяин.
— Ты та самая шлюха, что была во дворе. — Он всмотрелся в мое лицо.
— Да, хозяин.
— Приятно будет пометить тебе ушко. О чем это он?
Мы принялись ласкать, целовать его, принесли ему вина, разных лакомств. Вились вокруг вьюном, прислуживали что было сил.
— Настало время для главных наслаждений! — объявил Борчофф.
Мужчины нетерпеливо вскинулись. «Дина!» — позвал тот, которому недавно я подавала остро приправленное мясо.
Торопливо чмокнув коленопреклоненного, опутанного цепями узника — таким небрежным поцелуем одаряют на Земле жены мужей — и шепнув: «Прости, хозяин, но я должна служить другому», я бросилась на зов.
Уже убегая, услышала, как узник спросил Борчоффа, который час. «Восемнадцать часов», — ответил тот.

Я лежала в объятиях воина на подушках, разложенных на полу в зале наслаждений, и целовала его. Это уже четвертый.
— Как чудесно с тобой, хозяин, — шептала я, прижимаясь к нему, чуть приподнимая голову. Дал бы кусочек подслащенного медом мяса со стоящего рядом с ним металлического блюда! Ни я, ни остальные девушки такую пищу сами брать не смеем. За это могут отрубить руки. Несколько часов до пира мы ничего не ели, да и на самом пиру — тоже. Нас зовут на пир не есть, а прислуживать. Мы — рабыни. Однако мужчины могут нас покормить. Хотим есть — должны заслужить свою пищу.
— Пожалуйста, хозяин, — обхаживала его я, — покорми Дину. Он положил мне в рот кусочек сваренного в вине, подслащенного медом мяса, запихнув его пальцами между зубами и щекой.
— Спасибо, хозяин, — прошептала я с куском мяса во рту, целуя его.
Я оглянулась, смакуя мясо. Вон, поодаль, — Сульда. Сегодня вечером мне досталось больше лакомых кусочков.
Здесь, на заставе Турмусовых Камней, меня научили ублажать мужчин.
Я улыбнулась, глядя на Сульду. Она бросила на меня злобный взгляд. А вот и пленник. Коленопреклоненный, всеми покинутый, в тяжких оковах. Да он на меня смотрит! В этот вечер я не раз ловила на себе его взгляд. Я улыбнулась, сложила губы и послала ему воздушный поцелуй. Мне простили эту дерзость. Обнимавший меня мужчина рассмеялся. А я все смотрела на пленника. Ох и поиздевались мы над ним сегодня! Отвели душу. А я, кажется, больше всех отличилась. Как он смел вести себя со мной как хозяин? Пленник в цепях! Мы из кожи вон лезли: и вина ему подносили, и лакомствами потчевали. То заговаривали с ним почтительно, будто он вовсе и не пленник во вражеской крепости, то захлебывались хриплым шепотом, будто места себе не находим от возбуждения. Прижимались к нему, ласкали, целовали. Дразнили, насмехались, издевались. Рабыни искусны в таких вещах, а я превзошла всех.
Он смотрел на меня.
Воин прижал меня к себе, навалился сверху. Я истово целовала его. Музыканты наигрывали горианские мелодии. Кто-то схватил меня за щиколотку.
— Погоди! — приглушенно прикрикнул тот, что был со мной, прижавшись губами к моей шее под ухом, удерживая и целуя. Рука его скользнула к ошейнику, подтянула его повыше, прямо к подбородку, чтобы меня от него не утащили.
— Побыстрей там с рабыней! — торопил, держа меня за лодыжку, другой. Я засмеялась и тут же, не сдержавшись, вскрикнула, отзываясь на мужскую ласку.

— Немного вина Дине, хозяин, — попросила я, прижимаясь к нему.
Как и другие девушки, я ползала между столами. Некоторые мужчины щедрее своих собратьев. Подползла Фина.
— Пошла вон! — прошипела я. Она сердито поползла прочь, ища кого-нибудь еще.
— Немного вина Дине, пожалуйста, хозяин, — просила я. Он, схватив меня за волосы, откинул мне голову и прижал
ко рту чашу. Я засмеялась, почувствовав вкус вина. Вино пролилось, потекло по горлу, под ошейником, дальше, под шелк, по левой груди.
И тут с грохотом распахнулась дверь. В зал ввалилась толпа вооруженных мужчин в шлемах.
— Проволока на стене перерезана! — вскричал здешний воин и тут же, настигнутый мечом, покатился по полу, истекая кровью.
От стола, пошатываясь, поднялся напившийся допьяна Борчофф. Туриане дико озирались. Музыка смолкла. За стенами зала слышались крики и звуки борьбы.
— К оружию! — скомандовал Борчофф. — Звонить тревогу! Все больше воинов врывалось в зал. Туриане бросились к стенам — за оружием. Отчаянно визжали рабыни.
И вот пришельцы захватили зал. Быстрые, ловкие, лютые, в серых шлемах с гребнями из шерсти ларлов и слинов. Загорелые, обветренные лица — скорее всего, прилетели на тарнах.
— Ключ от кандалов! — потребовал, вставая, узник.
К горлу Борчоффа приставили клинки. Его люди бросали оружие. Полная внезапность. Из-за музыки мы ничего не слышали.
Остро заточенными крюками, подвешенными снизу к сбруе тарнов, они перерезали проволоку и сорвали ее со столбов. Подлетели на тарнах, стараясь не попадать в свет лун, сначала низко, в нескольких футах над землей, хоронясь в тени, а потом, за четверть пасанга от крепости, внезапно взмыли в небо, первый отряд перерезал проволоку, открывая путь второму, третьему и четвертому. И вот на стену, на крыши и во двор крепости с неба посыпались люди. Многие почти мгновенно прорвались к залу. Видимо, хорошо изучили план крепости. Действовали быстро и четко.
Взбешенный, почти протрезвевший, Борчофф швырнул одному из захватчиков ключи от кандалов. Их тотчас же отомкнули. Мужчина стоял гордо выпрямившись, потирая запястья.
— Ты предводитель этих людей? — спросил Борчофф.
— Да, — ответил тот.
— Тебя схватили, когда ты вынюхивал план крепости и секреты ее обороны.
— Все было выведано заранее, — ответил мужчина, — и мы разработали план. Мне нужно было только угодить к вам в руки.
— Ты намеренно дал себя схватить?
— Да. Таким образом я попал в крепость, сумел сориентироваться на месте и ускорить действия моих людей. — И он отвернулся, давая указания своему помощнику. Тот, в свою очередь, стал отдавать приказы воинам. Они взялись за дело.
— Значит, ты наблюдал, — заключил Борчофф
— Старался зря времени не терять, — ухмыльнулся мужчина. — И твои люди, как я и ожидал, во многом сыграли мне на руку. Говорили о чем угодно, не смущаясь присутствием того, кому, как они считали, уготованы рабские цепи, а то и прямо к нему обращаясь.
Борчофф бросил укоризненный взгляд на своих подчиненных.
Предводителю захватчиков подали меч и сумку. Он повесил ее на плечо.
— Мы еще поговорим, предводитель, — бросил он Борчоффу — Но ты, наверно, понимаешь: мы действуем быстро.
— Еще бы, предводитель, — отвечал Борчофф. — Ведь мы в зоне, патрулируемой летающими на тарнах воинами Ара.
— Нынче вечером патруль запоздает, — сообщил мужчина. — Им будет не до вас: в нескольких пасангах к югу горят поля. Их надо обследовать и доложить обо всем правителям.
Кулаки Борчоффа сжались.
— В оковы его! — Предводитель ткнул пальцем в цепи, которые совсем недавно опутывали его самого.
На руках и ногах Борчоффа защелкнулись кандалы.
— Кто ты? — в ярости вскричал Борчофф.
— Девятнадцать часов уже есть? — спросил мужчина.
— Да.
— Я Раек. Из касты Воинов из города Тревы.
Рабыни с криком бросились прочь, а с ними и я. За спиной слышались чьи-то приказы. Захватчики грабили крепость.

Что было духу мчалась я по темному коридору. Позади — топот мужчины. Нет, свернул, погнался за кем-то другим.
Обрывки шелка почти сползли. Я попыталась сорвать с ноги колокольчики. Мимо пронеслась девушка, свернула куда-то. Я затравленно огляделась. Стальная дверь! Не охраняется! Быстрей внутрь! Снова коридор. Задыхаясь, гремя колокольчиками, я бросилась вперед. Снова дверь, снова коридор, освещенный висящей на цепи лампой. Он мне знаком! Это по нему вела меня Саша в первый день в Турмусовых Камнях. Череда запертых дверей. Ринувшись было к ним, я тут же отпрянула. Нет, там прятаться глупо, даже если удастся войти. Там сокровища. Уж туда-то мародеры наверняка влезут. Надо найти то место, где хранится грошовый товар. Кажется, это дальше, по ту сторону стальной двери. Я бросилась бежать. Вот она, тяжелая стальная дверь. Теперь ее никто не охраняет. Оставив дверь приоткрытой, я принялась одну за другой дергать боковые, что ведут в хранилища дешевых товаров. Все заперто. Рванулась к решеткам. Не открываются! Из глаз брызнули слезы. Куда деваться? Стоит кому-нибудь войти в коридор, вот я — как на ладони, мечусь от двери к двери, прелестная полуодетая рабыня с колокольчиками на ноге. Западня. Снова к решетке. Негде спрятаться! Некуда скрыться! Стеная от отчаяния, я привалилась спиной к железным прутьям. Вгляделась в пролет коридора. Пока никого. Коснулась ошейника. Вцепилась в кое-как свисающий с бедер лоскуток шелка. Красота меня погубит! Снисхождения от горианских мужчин мне не дождаться. Как страшат меня их веревки и плетки! Я — рабыня! Кто знает, что со мной сделают, попадись я им в руки! Там, дальше, — дверь в комнату Борчоффа. Подбежав к ней, я потянула дверь на себя и вошла. На стене — плетка. Это ею стегал он меня за непослушание. Это после ее ударов я, прирученная, рыдая, молила надеть на меня ошейник. Вот этот самый ошейник. Едва завидев плетку, я отшатнулась. Один ее вид наводит ужас на рабынь. Рабыня знает, чего от нее ждать. Испробовала на себе. Горианин, чуть что ему не по нраву, без лишних раздумий пустит плетку в ход. Девушка всегда помнит об этом. Что может быть страшнее? В коридоре за второй дверью послышались возгласы, зазвенели мечи. Истошно закричала девушка, забарабанила в дверь, заскребла ногтями по стали. Что делать? Но вот уже ее, отчаянно вопящую, тащат прочь. «Свяжи и отволоки к стене, — услышала я. — Ставь свою метку. Я возьму следующую». Несчастная вскрикнула, как от внезапной боли, и ее уволокли. Снова голоса. Я бросилась назад — к двери, через которую вошла. Ручка другой двери задергалась. В стену застучали мужские кулаки. Деревянная перегородка, не выдержав, треснула, в дыру, нашаривая замок, просунулась рука. Я метнулась обратно, туда, откуда вошла. Едва выбежав, услышала: в комнату ввалились разгоряченные мужчины.
Задыхаясь, обдирая босые ноги о камень, я мчалась обратно по коридору.
Проскочила в стальную дверь. Шаря по ней руками, пыталась понять: как запереть? Вот беда! Эти пять задвижек не закроешь! Застопорены скользящей вертикальной перекладиной, а на ней — висячий замок.
Я снова пустилась что есть духу.
Бросились ли за мной в погоню те, что ворвались в комнату Борчоффа, нет ли — я не знала.
Еще раз я остановилась — попробовать одно за другим снятые ноги увешанные двумя десятками колокольчиков кольца. Будь у меня хоть какой-нибудь инструмент — просунула бы его в разъемы колец, освободилась бы от проклятого звона. Но нет инструмента. А пальцы мои слишком слабы.
В коридоре послышался топот.
Сердце упало. Колокольчики по-прежнему на мне!
Но ведь если добраться до комнаты, где прихорашиваются к вечеру рабыни, я достану ключ от колец с колокольчиками! Он в деревянном ящичке, там Саша держит все ключи! Не открою ящичек — так сломаю или крошечный замочек сорву, и ключ — мой!
И я помчалась назад.
Вот и железная дверца, через которую я когда-то впервые вползла в жилище рабынь.
Открыла. Встала на колени, заглянула внутрь. Кого-то из девушек за волосы волокли из комнаты. Несчастная, согнувшись, спотыкаясь и плача, ковыляла за воином. На полу у бассейна — Мельпомена. Лежит ничком, над ней на коленях стоит мужчина, связывает ей руки за спиной. Встал, перекинул ее через плечо, с легкостью вынес наружу. В комнате осталась одна рыжеволосая Фина — обнаженная, распростертая у входа в свою нишу, пристегнутая наручниками к решетке. Смотрит горестным взглядом. Но чем я могла ей помочь? Поймавший ее воин вот-вот вернется за пленницей.
Отодрав от остатков платья клок шелка, я сунула его в пазы замка — чтобы не захлопнулся за мною — и поспешила дальше. В комнате, где приводили себя в порядок рабыни, все вверх дном. Уже обшарили. Здесь, наверно, и схватили девушек. Ящичек разбит — должно быть, мужчины искали драгоценности. Ключи разбросаны по полу.
За стеной послышались крики.
Я лихорадочно пыталась подобрать ключ к первому замочку. Мимо двери промчалась Сульда. Я сжалась в комок.
Ее взяли у дальней оконечности бассейна.
— Не метьте меня! — кричала она. Потом — пронзительный вопль. Еще мгновение — и, держа за плечи, воин толкает ее, спотыкающуюся, перед собой; руки связаны за спиной, волосы в беспорядке рассыпались по плечам.
— К стене ее, быстрей! — прокричал кто-то.
Вот он, ключ! Я отомкнула первый замочек, потом остальные. Раскрылись кольца. Я отбросила колокольчики прочь.
Пробираясь ползком вдоль бассейна, я двинулась к железной дверце. Но выйти из нее мне так и не удалось. По ту сторону бассейна шел мужчина. Я повернулась и бросилась в другую сторону, к решетчатым воротам, через которые мы выходили в зал. Миновала следующие ворота. Ноги ступили на ковер.
Я должна найти убежище!
Зал я пересекла быстро, но тут впереди, в боковом коридоре, показались двое, между ними — рабыня по имени Тупа.
Развернувшись, я бросилась обратно в зал. Еще двое! Наверняка те, кого я слышала за железной дверцей, — обшаривали, наверно, жилище рабынь и комнату, где девушки приводили себя в порядок, а потом вышли через ворота.
Попалась! Я вжалась в стену.
Подошли.
— Это Дина, — сказал один.
— Пусть идет, — бросил другой.
И они вчетвером, ведя с собой Тулу, пошли обратно к залу.
Едва переводя дух от ужаса, я припала спиной к стене. Не взяли.
Ничего не понимаю. Не хотят меня? Не подхожу? Оставят на свободе?
В противоположном конце зала со стороны ведущих в рабскую обитель ворот замаячила мужская фигура. Высокий, статный, могучий красавец, по повадке — предводитель горианских воинов.
Он. Тот, что назвался Раском из Тревы. Я повернулась и бросилась бежать.

Я застыла, скрючившись, в углу темного коридора. Вдали засветилась лампа. Все ближе, ближе. На меня надвинулись стены коридора.
За спиной — запертые решетчатые ворота.
Лампа еще ближе.
Сжимаются стены.
Поднял лампу. Свет упал на меня. Я встала на колени.
— Будь милосерден к несчастной рабыне, хозяин, — прошептала я.
— Животом и щекой к стене! — приказал он. — Руки за спину, скрестить запястья!
Я повиновалась. Он поставил лампу на выступ в стене, положил на пол меч, присел рядом. И вот руки мои опутаны веревкой. Стянув покрепче, он завязал ее. Я вздрогнула. Беспомощна. Взяв за руки, он повернул меня к себе. Теперь я сидела перед ним на полу, спиной опираясь на каменную стену, подтянув колени к подбородку.
— Будь милосерден к несчастной рабыне, хозяин, прошу тебя, — шептала я. Уж как я над ним издевалась, как потешалась! И вот теперь, связанная, в его руках. Мы одни в темном коридоре, глубоко под землей, под крепостью Турмусовых Камней.
Я замигала от света лампы.
Он вытащил что-то из сумки, поднес к моим глазам.
— Знаешь, что это?
Крошечный, испещренный прожилками узкий овальный металлический листочек. У широкого края в микроскопическое отверстие вдето колечко, на нем — изогнутая проволочка. На листке вырезана надпись и какой-то знак.
— Знаком тебе этот знак?
— Нет, хозяин, — прошептала я.
— Это символ Тревы.
— Да, хозяин.
— Можешь прочесть?
— Нет, хозяин.
Читать по-гориански я не умела. Не владела здешней грамотой. Не такая уж редкость. Многие хозяева предпочитают неграмотных рабынь — ими проще управлять, их легче держать в узде. Другим, наоборот, нравятся грамотные, и не просто грамотные, а высокообразованные, блещущие умом, одаренные. Такие девушки высоко ценятся. На рыночном помосте за них дают больше. Говорят, что и как рабыни они лучше. Если бы меня продавали на Земле, я бы тоже считалась такой, а на Горе я всего лишь безграмотная невежда.
— Это мое имя, — пояснил он, — Раек.
— Да, хозяин.
— Вот такими штучками, — он все держал листочек передо мной, — мы, воины Тревы, метим добытое во время набегов.
— Не надо, прошу тебя, хозяин! — отпрянув к стене, вскричала я.
Он оттянул мочку моего левого уха. Я забилась, закричала — проволочка вонзилась в кожу. Проколов насквозь, он скрутил концы проволоки. Получилась петелька. С нее, касаясь щеки, свисал серебряный листок.
«Приятно будет пометить тебе ушко», — сказал он тогда, в зале. Тогда я не поняла этих слов. Зато теперь понимала. Я в ужасе уставилась на него. Я помечена!
— Кажется, теперь ты не такая дерзкая, как раньше, — заметил он.
— Нет, хозяин, — ответила я плача.
Схватив за щиколотки, он оттащил меня от стены. Я со стоном откинула голову. Ухо проколото! Может, само по себе это ничего и не значит, но только не на Горе. Теперь почти наверняка когда-нибудь проколют и второе, и стану я девушкой с проколотыми ушами, ничтожнейшей из рабынь. Тот пронзительный, как от боли, вопль — это же девушке прокалывали ухо! Тогда я не поняла, что с ней делают. И не от боли кричала она так отчаянно — от горя и стыда! Ухо проколото!
Я с упреком взглянула на Раска иэ'Тревы. Он рассмеялся. Прекрасно понимал, что сотворил надо мною, и знал: понимаю это и я.
— Сладка ли тебе твоя месть, хозяин? — спросила я.
— Я еще и не начинал мстить, крошка, — ответил он и раскинул в сторону мои ноги.
Не поддамся! Я отвернулась. Коснувшись каменного пола, чуть слышно звякнул серебряный листочек. Но руки его действовали безошибочно.
— Нет! — молила я. — Не заставляй меня кончить!
А он не ведал снисхождения. Себя забыв, трепеща от малейшего прикосновения, я изогнулась, с исступленным криком припав к нему.
А потом я лежала у его ног, опустошенная, побежденная, сдавшаяся. Рабыня.
Он поднял голову.
— Дым!
Теперь и я почувствовала запах гари.
— Крепость горит. Вставай, рабыня!
Я кое-как поднялась. Ноги едва держали.
Миновав пылающие коридоры, вскарабкавшись по лестнице, спустя несколько энов мы выбрались на крышу, а потом — на перекинутый к крепостной стене узенький мостик. Там, на стене, ждало несколько тарнов — огромные могучие птицы, верхом на которых летают горианские воины.' Крышу одного из зданий уже лизали языки пламени. На стене людно. К седлам тарнов приторочены тюки с награбленным, с седельных лук свешиваются связки посуды. Рядом с крылатыми чудовищами — рабыни. Руки сцеплены над головами, наручники продеты в стремена. Тарны взлетят — и девушки повиснут на цепях, по две с каждого бока. Позади нескольких тарнов привязаны канатами огромные корзины. В них — тоже рабыни и всевозможные товары. А вот и Саша. Стоит у стремени, руки над головой. В глазах — страх. Мужчины поспешно вскакивали в седла. Внизу, во дворе, на цепи — Борчофф и его воины, прислуга с заставы. Вокруг — клубы дыма. По двору мечутся спущенные с привязи тарларионы. Мужчины шарахаются в стороны, чтобы не затоптали. Мой новый повелитель уже тянул меня за руку.
— Надо спешить, предводитель, — обратился к нему один из мужчин.
— Нужно двигаться под покровом темноты, — добавил помощник. — Мы должны успеть на встречу с тем купцом до рассвета.
— По седлам! — ухмыляясь, приказал ему Раек из Тревы.
Усмехнувшись в ответ, мужчина метнулся к подвешенной к седлу огромного тарна лесенке.
Я все смотрела вниз. Ворота крепости распахнулись, тарла-рионы бросились на волю.
Меня подтолкнули к воину, который отвел меня к корзине.
Томящийся во дворе Борчофф взглянул вверх. Раек из Тревы вскинул руку, приветствуя воинов. Ворота открыты. И Борчоффу, и его людям — пусть они и скованы цепью все вместе — ничто не мешает выйти из крепости, спастись от огня.
Раек из Тревы окинул быстрым взглядом своих воинов и тарнов, поклажу, добычу, рабынь.
Воин легко поднял меня и запихнул в огромную корзину с плоской крышкой, открывающейся сверху наподобие люка. Придавил голову, заталкивая между других девушек. Скорчившись, я примостилась у самой стенки. Теснота — не шевельнуться. Дверца над нашими головами захлопнулась. Ее крепко привязали снаружи. Я встала на колени. Туг не выпрямишься. В этой тюрьме нас восемь. Руки связаны за спинами. Сюда же, в корзину, напихали шелка и золото. Я огляделась. Как селедки в бочке! У других девушек, как и у меня, в ушах серебряные листочки — поймавшие их мужчины пометили свою добычу.
— Хо! — прокричал Раек из Тревы.
Воин, что посадил меня в корзину и запер за мною люк, проворно взобрался в седло. Наша корзина канатами привязана к стременам. Тарн взлетит, и вместе с ним взмоет к небо корзина. Дело лишь за командой на взлет.
— Хо! — прокричал Раек из Тревы и дернул поводья.
— Хо! — раздались возгласы воинов.
Тарн Раска забил могучими крыльями — футов тридцать в размахе, а то и больше. Я сжалась от страха.
С пронзительным криком тарн Раска взлетел над стеной заставы Турмусовых Камней. Следом взмыли ввысь и остальные. Даже в спасительной корзине захватывало дух — так свистел в ушах ветер. Останься кто-нибудь на стене — непременно снесло бы потоком воздуха вниз.
На мгновение провиснув, канаты натянулись. Пролетев над двором, мы набрали высоту и, миновав крепостную стену, пристроились в хвост к остальным. Когда корзина ухнула со стены в сторону двора, мы завизжали от страха, но она тут же выровнялась, повисла под тарном. Рывок — и мы поднимаемся в небо, кажется, вот уже и до горианских лун рукой подать.
Сколько же беспомощных, опутанных веревками рабынь с серебряными листочками в ушах перебывало в этой корзине? И сколько еще в ней окажутся?
Под нами, стремительно уходя вниз, полыхала застава Турмусовых Камней.

Глава 13. МЕНЯ ПРОДАЮТ С АУКЦИОНА

С меня сорвали попону. Я испуганно вскрикнула.
— На помост, рабыня! — приказал мужчина.
— Да, хозяин, — пролепетала я. Он ткнул меня плеткой.
К помосту спиралью поднимались истертые деревянные ступени. У подножия сбились в кучу сидящие на корточках рабыни. И Сульда тут, и.Тупа — сидят, вцепившись в окутавшие тела попоны. Сашу, да и не только ее, уже продали.
Не может такое со мной случиться! Не могут они меня продать!
В спину ткнулась рукоять плетки. Я начала медленно подниматься по вогнутым широким ступеням, истертым босыми ногами бессчетного множества девушек.
До помоста — двадцать шагов.
Волосы у меня теперь гораздо длиннее — на Горе их ни разу не стригли, только подравнивали, придавая форму. Свешиваются ниже плеч, развеваются за спиной — такую прическу называют здесь «рабское пламя».
И турианского ошейника я больше не ношу: распилив, его сорвал с моей шеи раб, над которым стоял надсмотрщик с кнутом. Один раз ему досталось — когда палец его коснулся моей шеи. Намеренно сделал он это, нет ли — не знаю. И серебряного листочка, знака того, что мне довелось стать добычей Раска, воина и налетчика из Тревы, уже нет в левом ухе. Еще до рассвета меня продали работорговцу, расположившемуся на биваке в предместье Ара. Обнаженную, швырнули к его ногам. Быстро, со знанием дела произвел он подробный осмотр, заставив меня рыдать от стыда. Раек из Тревы выручил за меня пятнадцать медных тарсков. Для землянки — совсем неплохо. Сумму эту внесли в расчетную книгу. Еще одну книгу держал в руках воин Раска. Внесли мою цену и туда, указав, на чей счет отнести, кем была поймана — Раском, воином из Тревы. После занесения в обе книги записей сведений о моей продаже проволочное колечко, на котором висел серебряный листок, срезали с моего уха, листочек передали воину, который вел записи в расчетной книге Раска, а тот бросил его в стоящий неподалеку ящик. Как скотину бессловесную, меня толкнули к цепи, поставили в затылок за Сульдой. Щелчок — болтающийся у меня на шее турианский ошейник пристегнули к звену тяжелой цепи. За мной поставили Тулу. За нее выручили всего двенадцать тарсков меди.
— Побыстрей, рабыня! — поторопил стоящий у подножия лестницы мужчина. Я замешкалась. У меня на шее на цепочке — овальная пластинка, на ней — номер. Номер лота. Номер, под которым меня продают. Саша — она умела читать — сказала, что мой номер сто двадцать восемь. Она была сто двадцать четвертой. Нас распродавали на аукционе в доме Публиуса на Торговой улице Ара. Это средней руки аукцион, на котором обычно продают большими партиями рабынь подешевле. До таких гигантов, как аукционы Клаудиуса или Курулена, ему далеко. Тем не менее в покупателях здесь недостатка нет, репутация у этого торжища прочная — здесь заключается немало сделок.
За спиной — мужские шаги. Удар плетки. Я обернулась.
— Я же голая! — выдохнула я.
Он что, не понимает? Я землянка! Меня уже продавали, но не так. Я землянка! Неужели меня выставят на всеобщее обозрение и продадут с аукциона? Да, меня продавали, но с глазу на глаз. Предстать перед толпой мужчин-покупателей бесстыдно обнаженной! Немыслимо! Я подняла глаза к помосту. Нет, этого мне не пережить.
Расположенный амфитеатром зал освещен факелами. Меня уже выставляли в демонстрационной клетке: будущие покупатели должны поближе рассмотреть товар, прикинуть, что почем, чтобы потом, на торгах, не прогадать, набавляя цену — буде у них возникнет такое желание. Мы, выставляемые в демонстрационных клетках рабыни, должны были выполнять команды, что выкрикивали нам стоящие у клеток мужчины, поворачиваться так и сяк, только прикасаться к нам им не разрешалось. Нам велено было улыбаться и быть красивыми. Со мной в клетке сидели еще двадцать девушек, у каждой на шее — цепочка с пластинкой. У клетки вывешен список: наши номера, физические данные, основные размеры.
За мной по лестнице поднимался мужчина.
Восемь дней провела я в рабских бараках в ожидании ночи торгов. Прошла тщательное медицинское обследование, связанная по рукам и ногам, вытерпела несколько очень болезненных уколов. Что за уколы? Зачем? Врачи называли препарат сывороткой устойчивости. Держали нас в строгости, взаперти, учили кое-каким рабским премудростям.
«Хозяин для вас — все на свете. Полностью угождайте ему», — без конца вдалбливали нам.
— Что такое сыворотка устойчивости? — спросила я Сашу.
— Она поможет тебе остаться такой, какая ты есть, — ответила она, целуя меня, — красивой и молодой.
Я ошарашенно уставилась на нее.
— Ну, понимаешь, и хозяева, и вообще свободные люди — если хотят, конечно — тоже могут ввести себе эту сыворотку. — И, улыбнувшись, добавила: — Только обращаются с ними при этом поуважительнее, чем с рабами.
— Если хотят? — переспросила я.
— Да.
— А что, кто-нибудь не хочет?
— Есть такие, — ответила Саша, — но мало. А еще — потомки тех, кому ее уже вводили.
— Но почему?
— Не знаю. — Саша пожала плечами. — Люди разные.
Секрет сыворотки устойчивости, видимо, в генетических тонкостях. Воздействуя на генетический код и на формирование гамет, она каким-то образом нейтрализует или изменяет направление процессов вырождения клеток, преобразуя обмен веществ так, что ткани остаются относительно неизменными. Старение — физический процесс, а значит, с помощью физических методов его можно повернуть вспять. И вот врачи Гора вознамерились бросить вызов универсальному доселе недугу, тому, что на Горе зовут болезнью увядания и иссушения, а на Земле — старением. Многие поколения врачей посвятили свою жизнь экспериментам и научным изысканиям, и наконец, собрав воедино полученные сотнями исследователей данные, несколько ученых совершили прорыв, разработали прообраз сыворотки устойчивости, на основе совершенствования которого стало возможным создание чудодейственного препарата.
Дрожащая, ошеломленная, стояла я посреди клетки.
— Почему же такое ценное средство используют для рабынь?
— А разве оно такое ценное? — удивилась Саша. — Ну да. Наверно.
Для нее это нечто само собой разумеющееся, как для большинства жителей Земли — обычные прививки. Что такое старость, ей неведомо. Что будет, если сыворотку не ввести, она представляла себе весьма смутно.
— А почему же не давать рабыням сыворотку? — спросила она. — Разве хозяевам не хочется, чтобы их рабыни были здоровы и могли лучше служить им?
— Верно, Саша, — согласилась я. На Земле фермеры, чтобы уберечь от болезней домашних животных, тоже делают им прививки. Конечно, на Горе, где такая сыворотка вполне доступна, совершенно естественно вводить ее рабам.
Не в силах совладать с охватившей меня дрожью, стояла я подле Саши. Я получила дар, который на Земле не купить ни за какие деньги, дар, недоступный богачам из богачей моей родной планеты, потому что там этого препарата просто не существует.
Меня одарили невероятным сокровищем. Я взглянула на железные прутья.
— Но я в клетке!
— Конечно, — подхватила Саша. — Ты — рабыня. А сейчас давай отдыхать. Сегодня ночью нас продадут.
На мою руку легла мужская ладонь.
— Я же голая!
— Ты рабыня, — ответил он.
— Не выставляйте меня перед мужчинами! — взмолилась я. — Я не такая, как другие!
— На помост, рабыня! — Он толкнул меня вверх по лестнице. Ноги мои подкосились, я упала на ступеньки.
Он поднял плеть.
— Сейчас шкуру спущу!
— Нет, хозяин!
— Сто двадцать восемь, — донесся с помоста голос аукциониста. Толпе объявляли мой номер.
Я подняла глаза. Подойдя к краю помоста, дружелюбно улыбаясь, аукционист протягивал мне руку.
— Прошу!
— Я голая, — выдавила я.
— Прошу! — Он тянул ко мне руку.
Я подала руку, и он вытянул меня наверх. Округлый, футов двадцать в диаметре, помост посыпан опилками.
Держа за руку, он вывел меня на середину.
— Ей не хочется, — объяснил он зрителям.
Я стояла перед толпой мужчин.
— Ну, теперь вам удобно, дорогая леди? — обратился он ко мне.
— Да, — пробормотала я, — спасибо.
Вдруг с неожиданной злостью он швырнул меня на доски к своим ногам. Засвистела плетка. Пять раз стегнул он меня. Закрывая руками голову, я зашлась в крике, а потом замерла, дрожа, у его ног.
— Номер сто двадцать восемь, — объявил он.
Служитель подал ему дощечку со стопкой придерживаемых кольцами листов бумаги. Он зачитал первую страницу: предыдущие уже сорвали и выбросили.
— Сто двадцать восемь. — В голосе сквозило раздражение. — Брюнетка, глаза карие. Рост пятьдесят один хорт, вес двадцать девять стоунов. Основные параметры: двадцать два — шестнадцать — двадцать два. Размер наручников — второй, размер щиколоток — второй. Размер ошейника — десять хортов. Неграмотна и во многих практических отношениях необучена. Танцевать не умеет. Клеймо — «дина», цветок рабынь. Уши проколоты. — Он опустил на меня глаза и легонько пнул. — Встань, рабыня!
Я поспешно встала.
С трех сторон вокруг помоста поднимаются освещенные факелами, заполненные народом ряды амфитеатра. Между ярусами и по бокам — ступенчатые проходы. На ярусах людно, зрители едят, пьют. Тут и там в толпе мелькают женские фигуры. Разодетые, укутанные покрывалами — внимательно рассматривают меня. Одна из женщин потягивает вино сквозь покрывало. На кисее расплывается пятно. Все полностью одеты. А на мне — лишь цепочка с номером.
— Прямее! — рявкнул аукционист.
Я выпрямилась. От ударов плетки ужасно болела спина.
— Взгляните на номер сто двадцать восемь! — призывал он. — Кто назовет цену?
Толпа безмолвствовала.
Схватив меня за волосы, он с силой оттянул мне голову назад.
— Двадцать два хорта! — указывая на мою грудь, прокричал он. — Шестнадцать хортов! — Он похлопал меня по талии. — Двадцать два хорта! — Провел ладонью по телу, положил руку на мое правое бедро. Это мои основные параметры. Если понадобится, хозяин может с помощью плетки заставить меня сохранять эти размеры. — Маленькая, — продолжал аукционист, — но сладенькая, благородные господа, лакомый кусочек, честное слово!
— Два тарска! — послышалось из толпы.
— Я слышал: два тарска, — подхватил аукционист.
Конечно, я не слишком крупная, но и не сказать чтобы уж очень маленькая. В земных мерах рост мой пять футов четыре дюйма, вес — около ста шестидесяти фунтов. Стройная, приблизительно двадцать восемь — двадцать — двадцать восемь. Размера ошейника, конечно, не знаю — не приходилось покупать одежду, в которой меряют обхват шеи. На Горе это десять хортов, стало быть, на Земле соответственно что-то около двенадцати с половиной дюймов. Шея у меня стройная, изящная. Окружность своих запястий и лодыжек я тоже не знала. Теперь знаю — наручники и кольца для лодыжек номер два. Это — два отдельных размера, лодыжки могут быть шире запястий. Совпадение этих размеров считается признаком изящества. Всего размеров четыре. Первый — маленький, второй и третий — средние, четвертый — большой. Снять без посторонней помощи кольцо для лодыжек четвертого размера я, конечно, не смогла бы. А вот выскользнуть из наручника четвертого размера — вполне, если только он застегнут на четвертую отметку — Большинство наручников и колец для лодыжек устроены так, что их размер можно регулировать, подгоняя для каждой девушки. Аукционист стоял совсем рядом.
Да, там, на Земле, длину окружности своих запястий и лодыжек я не знала: для землянки эти размеры не имеют значения, не то что для рабыни Гора. Но наручники второго размера имеют внутреннюю окружность пять хортов, а кольца для лодыжек — семь. Значит, мои запястья в обхвате дюймов шесть, а лодыжки — примерно восемь с половиной. Нас обмеряли еще до торгов, в бараках, и заносили размеры в список.
— На ней клеймо «дина», — показывая толпе изображение цветка рабынь на моем теле, тараторил аукционист. — Ну, разве вам не хочется заполучить прелестную малышку Дину? Среди ваших рабынь есть Дины? — Держа за волосы, он повертел туда-сюда мою голову. — А уши, благородные господа! Уши проколоты!
Да, проколоты. Четыре дня назад, в бараках в доме Публи-уса. Правое ухо тоже — симметрично следу от проволочной петли, на которой висел серебряный листок, — этим знаком пометил свой трофей Раек из Тревы. Теперь я могу носить серьги. Теперь я ничтожнейшая из рабынь — рабыня с проколотыми ушами.
— Пять тарсков! — выкрикнул, прихлебывая из чаши, укутанный плотным одеянием толстяк из среднего яруса справа.
О Господи! Лиц не вижу. Факелы освещают меня, а не покупателей.
— Стань прямо, втяни живот, бедра разверни, — прошипел аукционист. Я повиновалась. Спину все еще саднило. — Взгляните, — указывая на меня свернутой плеткой, надрывался он, — на очертания лодыжек, обратите внимание, как хороши бедра, как упруг живот. Прелестная фигура! Эта дивная шея ждет вашего ошейника! Изящная, чувственная — красавица, да и только! — Он обвел толпу глазами. — Неужели не хочется привести ее в свое жилище? Надеть на нее ошейник и тунику, какую угодно вам поставить на колени? Обладать каждой клеточкой ее тела? Она — ваша рабыня, вы приказываете, она повинуется! Будет служить вам, мгновенно и безоговорочно выполнять малейшую прихоть!
— Шесть тарсков, — предложил мужской голос.
— Шесть тарсков! — повторил аукционист. — Пройдись, малышка Дина! И покрасивее!
Глаза мои наполнились слезами, все тело залила краска стыда.
Но я прошлась, и прошлась красиво. Вот она, плетка, наготове! Разглядывая выставленную на помосте девушку, мужчины довольно загомонили.
— Обратите внимание: какие плавные, грациозные движения, как безупречны линии! Спина прямая, как струна, гордая посадка головы! Всего несколько тарсков — и она ваша!
По левой щеке покатилась слеза.
— Двигайся красиво, малышка, — предупредил аукционист.
— Да, хозяин.
Я прошлась взад и вперед, повернулась, обмирая от стыда под жадными взглядами.
— Встань гордо, Дина!
Я остановилась, вскинула голову.
— Купите ее и заставьте на вас работать! Представьте — вот она нагая, в вашем ошейнике и в цепях, скребет пол. Убирает, стирает, шьет! Делает покупки, готовит! Представьте — вот она принимает ваших гостей! Ждет вас, раскинувшись в мехах!
— Десять тарсков!
— Десять тарсков, — повторил аукционист.
— Одиннадцать! — донеслось слева.
— Одиннадцать.
Я вгляделась в толпу. Мужчины, женщины. Человек четыреста. По рядам, предлагая закуски и напитки, бродят торговцы. Я коснулась пальцами свисающей с шеи цепочки. Какой-то мужчина купил ломоть приправленного соусом мяса. Принялся жевать, поглядывая на меня. Наши глаза встретились. Я отвела взгляд. Кое-кто разговаривал, не обращая на меня внимания. Как же я их ненавидела! Я не хотела, чтобы на меня смотрели — но они и не смотрели!
— Какая красавица! — подзадоривал зрителей аукционист. — А размеры? Двадцать два, шестнадцать, двадцать два! — И тыкал в меня плеткой.
— Четырнадцать тарсков меди!
— Четырнадцать! — не унимался аукционист. — Но может ли торговый дом расстаться с такой красоткой всего лишь за каких-то четырнадцать тарсков? Ведь нет, благородные господа!
— Пятнадцать.
— Пятнадцать!
За пятнадцать тарсков Раек из Тревы продал меня работорговцу. В доме Публиуса ему дали за меня двадцать. Аукционист, разумеется, это знает. Конечно, в записи это внесено.
Он перевел на меня глаза.
— Девочка, — мягко, но с угрозой в голосе начал он, — продадут тебя или нет, но эту ночь ты проведешь в здешних бараках. Ты поняла меня?
— Да, хозяин, — прошептала я.
Недоволен предложениями. Если цена не устроит торговца, ночью меня ждет наказание. Наверняка жестоко высекут.
— На живот, Дина! — приказал он. — Давай заинтересуем покупателей.
— Да, хозяин.
Я легла у его ног, ожидая приказа, испуганно глядя снизу вверх — а вдруг ударит? Пролежала долго. Не ударил. Мой испуг позабавил толпу.
— Слушаться, двигаться быстро и красиво, сто двадцать восьмая, — мягко проворковал он.
— Да, хозяин, — ответила я.
И вдруг — удар хлыста и отрывистое:
— На спину! Одно колено поднять, другую ногу вытянуть, руки за голову, запястья скрестить, как для наручников!
Я повиновалась. Он начал быстро одну за другой отдавать команды. Ловя каждое слово, я принимала позы, в которых демонстрируют рабынь. Лишь мгновение давая зрителям полюбоваться каждой мучительно откровенной позой, он пролаивал следующую команду. Последовательность позиций он выбирал отнюдь не случайно; в следующую я переходила легко, иногда просто перекатываясь по полу или повернувшись, но вместе они составляли ритмичную и плавную изысканную чувственную мелодию, выверенную и точную, для меня — невероятно унизительную. Своего рода танец выставляемой напоказ рабыни. Я, что была некогда Джуди Торнтон, шаг за шагом выполняла движения горианской рабыни и в конце концов оказалась, как и вначале, на животе у его ног — дрожащая, покрытая испариной, спутанные волосы завесили глаза. Аукционист поставил на меня ногу. Я уронила голову на пол.
— Называйте цену!
— Восемнадцать тарсков, — раздался голос.
— Восемнадцать. Девятнадцать? Я слышал девятнадцать?
— Девятнадцать, — донеслось из зала.
На помост упали слезы. Кончики пальцев зарылись в опилки. Опилками облеплено и покрытое потом тело.
У самых глаз — свернутая плетка.
Там, в толпе, женщины. Ну почему они не вскочат, не возмутятся? Ведь здесь попирают достоинство их сестры!
Но нет, глядят невозмутимо. Я — всего лишь рабыня.
— Двадцать! — выкрикнул кто-то.
— Двадцать. — Аукционист убрал ногу и ткнул меня плеткой. — На колени!
У самого края помоста я встала на колени в позу наслаждения.
— За эту прелестную крошку предложили двадцать медных тарсков, — объявил аукционист. — Кто больше? — Он оглядывал толпу.
Я замерла. Торговый дом заплатил за меня ровно двадцать.
— Двадцать один, — предложил мужчина.
— Двадцать один.
Я вздохнула свободнее. Хоть маленькая, но прибыль.
Ни на минуту не забывала я о пластинке на шее. Цепочка короткая, плотно охватывает горло. Застегнута. Не снять.
За меня дают двадцать один тарск.
Значит, убытка торговому дому Публиуса я не принесу
Подержать девушку несколько дней за решеткой на соломе в рабских бараках и кое-чему обучить обходится в гроши.
Сколько стоит рабская похлебка и плетка?
— Предлагают двадцать один тарск! — кричал аукционист. — Кто больше?
Тишина.
Внезапно накатил испуг. А вдруг прибыль торговца не устроит? Барыш совсем невелик. Надеюсь, он будет удовлетворен. Я же изо всех сил старалась, каждого слова слушалась. Боялась, что высекут.
Горианские мужчины не ведают снисхождения к вызвавшей недовольство девушке.
— Вставай, тварь цепная, — бросил мне аукционист.
Я встала.
— Что ж, — обратился он к публике, — похоже, нам придется расстаться с этой красоткой всего за двадцать один тарск меди.
— Пожалуйста, не сердись, хозяин, — заскулила я.
— Ничего, Дина, — откликнулся он с неожиданной после недавней резкости теплотой.
Упав перед ним на колени, я обняла его ноги, заглянула в глаза:
— Хозяин доволен?
— Да, — ответил он.
— Значит, Дину не высекут?
— Конечно нет. — Он приветливо смотрел мне в лицо. — Не твоя вина, что торг медленно набирает силу.
— Спасибо, хозяин.
— А теперь вставай, крошка, и побыстрей с помоста. У нас тут еще скотинка на продажу.
— Да, хозяин. — Я поспешно вскочила на ноги, повернулась и бросилась к лестнице — не к той, по которой поднималась, а с противоположной стороны помоста.
— Минутку, Дина, — остановил меня он. — Пойди сюда.
— Да, хозяин. — Я подбежала к нему.
— Руки за голову, — приказал он, — и не двигайся, пока не разрешу.
— Хозяин?
Я закинула руки за голову. Взяв меня за шею, он повернул меня к зрителям.
— Взгляните, благородные дамы и господа!
На меня обрушился удар тяжелой, связанной узлом плети.
— Не надо! Не надо, прошу, хозяин! — кричала я, не смея оторвать от головы руки. Еще секунда — и от боли и беспомощности начну рвать на себе волосы! — Пожалуйста, не надо, хозяин! — Стараясь увернуться от плетки, я корчилась, вертелась под ударами. Он крепко держал меня за шею.
— Извивайся, Дина! Извивайся!
Я исходила криком, умоляя пощадить меня.
— Неужто ты и вправду думала, — шипел он, — что нас устроит один тарск прибыли? Думаешь, мы дураки? Купить девку за двадцать и продать за двадцать один? Думаешь, мы тут торговать не умеем, ты, шлюха?
Я молила о пощаде.
Но вот, закончив эту показательную порку, он отпустил мою шею. Все еще держа руки закинутыми за голову, потупив взор, я упала перед ним на колени.
— Можешь опустить руки!
Я плача закрыла руками лицо. Стояла перед ним дрожащая, рыдающая, плотно сдвинув колени.
— Сорок медных тарсков, — послышалось из рядов, — от «Таверны двух цепей».
— «Восхитительные шелка» поднимают до пятидесяти!
Так меня обмануть! Аукционист подстроил ловушку, застал врасплох! Заставил без наигрыша показать себя во всей красе — и, сама того не желая, я предстала перед толпой во всей своей естественной беспомощности — настоящей рабыней.
— «Златые оковы» дают семьдесят!
Неплохо обстряпал! Сначала выжал из толпы все, что можно, а потом, ошеломляя публику и повергая в смятение рабыню, выставил напоказ самое сокровенное — ранимость, уязвимость, податливость, столь же неотъемлемые ее свойства, как объем груди или окружность талии, и тоже выставленные на продажу. Моя чувствительность тоже входит в цену — как и ум, сноровка и выучка. Горианин покупает всю девушку, целиком, со всеми потрохами, и все в ней должно его устраивать.
— Восемьдесят тарсков меди — «Благоуханные путы»! Не может быть!
— Горячая, как пата, — хохотнул какой-то мужчина.
— Точно, — подхватил другой, — вот бы на нее мой ошейник!
А я, рыдая, стояла на коленях на рыночном помосте. Ну как было совладать с собой, когда тела коснулась плетка? Нет, не в моих это силах.
— «Серебряная клетка» дает восемьдесят пять!
Я содрогалась от рыданий. Нагая, у всех на виду. Кто больше заплатит — тот и купит. Я знала: здесь продают не просто красавицу — красавица ушла бы и за двадцать один тарск, — нет, на продажу выставлено нечто большее. Красавица рабыня.
— «Серебряная клетка» дает восемьдесят пять медных тарсков! — прокричал аукционист. — Кто больше?
— «Ошейник с бубенцом», — послышалось из рядов. — Один серебряный тарск!
В зале воцарилась тишина.
— Один серебряный тарск! — провозгласил аукционист. Кажется, доволен.
Я стояла, поникнув головой. Колени плотно сдвинуты. Чуть подрагивают плечи. В торг вступили кабатчики. О том, что такое быть рабыней, разносящей пату, кое-какое представление у меня уже имелось. Облаченные в шелка, увешанные колокольчиками кабацкие рабыни на Горе хорошо известны. Их предназначение — ублажать клиентов хозяина. Стоимость их услуг входит в цену чаши паги.
— «Ошейник с бубенцом» дает один тарск серебра! — выкрикнул аукционист. — Кто больше?
Взглянув в зал, я содрогнулась. Глаза! Женские глаза из-под покрывал. Застывшие позы, напряженные лица. Нескрываемая враждебность. Как тягостно стоять обнаженной рабыней под взглядами женщин! Чувствуешь себя голой вдвойне. Уж лучше бы публика состояла из одних мужчин. Женщины… Сравнивают ли, пусть непроизвольно, они себя со мной? А может, гадают, сумеют ли дать мужчине большее наслаждение? Почему именно теперь взоры их запылали такой злобой, таким возмущением? До сих пор поглядывали снисходительно, просто как на еще одну рабыню. Ну, продадут ее в череде ей подобных за горсть медяков. Нет, теперь взглянули по-новому. Теперь в глазах светилась ненависть. Ненависть свободных женщин к рабыне, чувственной и желанной. Ревнуют? Завидуют мужскому вниманию? В глубине души хотят сами оказаться на помосте? Не знаю. Свободные женщины часто жестоки к красивым рабыням, снисхождения от них-не жди. Может, сознают, что для мужчин мы привлекательнее, может, чувствуют исходящую от рабынь угрозу, видят в нас соперниц — и удачливых. Не знаю. Может, боятся — то ли нас, то ли рабынь в самих себе. Не знаю. Но скорее всего взбесило их то, как реагировала я на удары плетки аукциониста. Снедаемые желанием себя отдать, свободные женщины гордятся тем, что могут позволить себе не отдаваться, сохранить свое достоинство, остаться личностью. Нам же, рабыням, такая роскошь недоступна. Хотят они того или нет, рабыни должны отдаваться, отдаваться полностью. Может, свободным женщинам не хочется быть свободными, может, их естество влечет их, как рабынь, под власть сильного? Может, прельщает рабская доля? Не знаю. Ясно одно: свободная женщина испытывает глубокую, неодолимую враждебность к своей закованной в цепи сестре, особенно если та красива. А рабыни боятся свободных женщин. Мечтают, чтобы ошейник надел на них мужчина, не женщина. Что ж, торги в зените. Теперь зрительницам ясно: быть мне кабацкой рабыней — жгучей, как острая приправа, лакомой и влекущей; чарующим, как музыка, аккомпанементом к огненно-желтой паге. Это-то и подливало масла в огонь, заставляло пристальнее вглядеться в своего спутника. А не зачастит ли он теперь в новую таверну? Страшно, Враждебность женщин пугала. Я — рабыня.
— Встань, крошка Дина, — приказал аукционист. Я встала.
Подавляя рыдания, откинула назад волосы. Обвела глазами толпу, сидящих на скамьях мужчин и женщин.
— Таверна «Ошейник с бубенцом» дает серебряный тарск, — повторил аукционист. — Есть еще предложения?
Странно, но в этот миг на ум мне пришла Элайза Невинс, моя бывшая соперница. Позабавилась бы, глядя на меня, голую, на рыночном помосте.
— Продана за серебряный тарск таверне «Ошейник с бубенцом»!
Продана.
Он толкнул меня к лестнице, и я, спотыкаясь, побрела вниз по ступенькам с противоположной стороны помоста.
— Сто двадцать девять! — послышалось за моей спиной.
У подножия лестницы меня подтащили к цепи с наручниками, пристроили за стоящей на коленях девушкой. Та и головы не подняла, на меня и не взглянула. «На колени!» — приказал мужчина. Я опустилась на колени. Он застегнул на моем запястье висящий на цепи наручник. Вскоре за мной пристегнули еще одну проданную с торгов рабыню, и еще, и еще. Я стояла на коленях. С руки свисала цепь. Продана.

Глава 14. ДВОЕ

— Паги, хозяин? — спросила я. Он отослал меня взмахом руки.
Позвякивая колокольчиками, я отвернулась и оглядела зал. А танцовщица неплоха. Скоро вечер, четвертый час. Девушка на посыпанной песком площадке чуть покачивает бедрами, повинуясь звукам флейты. Ступни составлены вместе, руки с перекрещенными запястьями и разведенными врозь ладонями подняты над головой. Движения едва различимы. И все же это танец. Кое-кто из мужчин смотрел на нее. Здесь, в «Ошейнике с бубенцом», танцовщиц пятеро. По-моему, все замечательные. Самая лучшая выйдет позже, ближе к ночи. В день выступают четверо, одна отдыхает. А я вот танцевать не умею. Пока у площадки всего один музыкант. Попозже подойдут другие. Главный у них Андроникус. Он играет на ситаре.
— Паги! — потребовал мужчина.
С подвешенным на лямке большим бронзовым кувшином на плече я поспешила к нему.
Встав на колени, наполнила чашу. Насчет алькова приказа не последовало. Я встала и с кувшином в руках пошла к входной двери — глотнуть свежего воздуха. Мое тело подается в придачу к купленной в таверне чаше паги, но, конечно, если клиент пожелает. Служить ли мне ему в алькове, нет ли — зависит от его прихоти и аппетита. Многие мужчины, естественно, приходят сюда просто встретиться с друзьями, выпить, поговорить. Бывают ночи, когда меня вообще не трогают. Но я, конечно, всегда наготове. Спрос на меня большой, и мой хозяин, Бузебиус, мною доволен. Выгодная покупка. Чаще многих других его девушек извиваюсь я в альковах, иногда закованная в цепи, бьюсь в судорогах под мужской лаской, вскрикивая и покорно постанывая, не в силах обуздать свое тело. Я знаю: немало мужчин приходят сюда снова именно из-за меня. Я приношу таверне прибыль. Что касается рабынь, кабацкие правила просты. Если клиент заплатил за пату, он вправе выбирать любую девушку — ту, что подносит чашу, или другую. Если мужчина хочет попользоваться рабыней, обычно он подзывает налить ему паги именно ту девушку, которая привлекла его внимание; если просто хочет выпить — ту, что поближе. Каждая чаша паги дает ему право потешиться в алькове, так что за один вечер он может перепробовать нескольких рабынь. Однако к рассвету, к закрытию заведения, этот счет заканчивается. «На потом», если так можно выразиться, выпитые чаши оставить нельзя. Танцовщицы оплачиваются отдельно.
Выйдя наружу, я вдыхала кристально чистый воздух Гора. Нам разрешается выходить из таверны.
И вот я стою на пороге. Над головой вывеска — огромный, увешанный колокольчиками ошейник.
— Здравствуй, Тила, — обронил, проходя мимо, мужчина.
— Здравствуй, хозяин, — ответила я.
Я — Тила, рабыня, подающая пату в таверне под названием «Ошейник с бубенцом». Это можно прочесть на плотно охватывающем мою шею десятихортовом ошейнике.
Я взглянула вдаль. Там, за мостом, высятся башни и цилиндрические здания. Там, над стенами Ара, садится солнце. На фоне неба — переплетение мостов, по ним снуют люди. А ниже, на улицах, тарларионы тащат повозки и фургоны. В вышине парят на тарнах дозорные. Где ты, Клитус Вителлиус?
— Здравствуй, Тила. — За моей спиной стояла вышедшая из таверны девушка. Как и у меня, колокольчики на левой лодыжке, короткое открытое шелковое платьице. И такой же ошейник. Как и я, стоит босиком на пороге.
Я не ответила, отвернулась.
— Прости, что дралась с тобой из-за конфеты, — продолжала она.
— Я ее выиграла, — злобно бросила я.
— Но, Тила, — разозлилась и она, — она упала ближе ко мне. И должна была мне достаться.
Иногда, прежде чем послать нас мыться и готовиться прислуживать гостям, наш хозяин, Бузебиус, бросает нам горсть конфет. Для нас это драгоценное лакомство, и на полу в каморке рабынь мы затеваем из-за них драку.
Я рванулась к той конфете, но она уже схватила ее. Вырвав у нее леденец, я сунула его в рот. Она набросилась на меня с кулаками, дернула за волосы. Отчаянно визжа, осыпая друг друга тумаками и царапаясь, мы покатились по полу, но Бузебиус разогнал нас ударом плетки. Пристыженно пресмыкаясь, мы поползли друг от друга прочь.
— Ну и дурацкий же у вас вид, — хохотал Бузебиус. Мы обе залились краской. Мы же просто девушки. А он что, думал, мы станем драться по-мужски? Нет. Мы хрупкие и слабые существа.
— Ну, теперь быстро мыться, — приказал он, — а потом — приводить себя в порядок. Скоро к гостям выходить.
— Да, хозяин.
Отступив от двери таверны, мы преклонили колени.
Неся низенький столик, в таверну вошел Брен Лурт, который жил когда-то в Табучьем Броде. Здесь, в «Ошейнике с бубенцом», он перехватывал случайную работу, получая за нее еду и один тарск в неделю. Он свободный, вот мы и встали перед ним на колени. Хотя в сердце своем ощущал ли он себя свободным мужчиной? Выглядел он изгоем. Потерянный человек. Прошел мимо нас, таща стол. Этот стол пару дней назад он относил в мастерскую резчика по дереву — чтобы тот инкрустировал его и превратил в доску для игры в каиссу. А теперь Брен принес его обратно. Ночевал он здесь же. Служа в таверне, он имел право пользоваться хозяйскими девушками, но никогда ни к одной и пальцем не притронулся. Наверно, не мог. Как досталось ему от Турнуса! Я все помню. Как, сорвав с него одежду, Турнус толкнул его к девичьей дыбе, на которой, нагая, беспомощная, лежала в ожидании девушка. «Я тебе разрешаю…» Но Брен Лурт не поднял головы. «Ну, давай! — подзадоривал Турнус. — Возьми ее!» — «Не могу», — прошептал Брен Лурт. Разбитый наголову, он отвернулся, поднял валяющуюся на земле тунику и побрел к воротам села. Их распахнули перед ним. И он ушел из селения Табучий Брод. Добрался до Ара. И подрабатывает по мелочам в таверне.
Мы с Виной встали.
— Прости, что я дралась с тобой из-за конфеты, — снова начала она.
— Я сильнее тебя, — ответила я. — Ты должна была отдать ее мне.
— Нет.
Я промолчала.
— Стыдно драться на глазах у мужчины, как рабыни, — проговорила она.
— Конфета, — отчеканила я, — принадлежит той, у кого хватит сил взять ее.
— Я здесь, кроме тебя, никого не знаю, — сказала она. — Мы обе были рабынями Клитуса Вителлиуса. Шли на одной цепи. Я хочу быть твоим другом.
— И ты, — я взглянула в глаза Бине, рабыне Бусинке, — здесь мой единственный старый друг.
— Давай будем друзьями.
— Давай.
— Вот и хорошо. — Она обняла меня. И я в ответ обняла ее и поцеловала.
— Но конфета была моя, — твердо добавила я.
— Рабыня! — сверкая глазами, прошипела она.
— Рабыня! — огрызнулась я.
— А ну быстро в зал! — В дверях стоял Бузебиус. — Вы что, думаете, я вас купил, чтобы на свежем воздухе прохлаждались, как свободные дамы?
— Нет, хозяин! — воскликнули мы и помчались внутрь.
— Паги! — потребовал мужчина. Я бросилась к нему.

Шестой час. В таверне все многолюднее. Я стою на коленях у невысокой стены. Замкнутые в наручники руки подняты над головой и пристегнуты к шестому кольцу. Клиент оставил меня за собой. Я жду, пока он закончит игру в каиссу.
В этой таверне я дней двадцать. Дольше Бины, она — всего шесть. Не считая пятерых танцовщиц, здесь служат двадцать две девушки.
— Смотри не убеги, — предупредил, поставив меня на колени и пристегнув к кольцу наручниками, мужчина.
— Нет, хозяин, — скрипнув зубами, уверила я.
И вот он играет в каиссу. Кажется, ушел в игру с головой. Мои схваченные железными кольцами руки сжались в кулаки.
Так, похоже, выиграл приз Домашнего Камня. Отставили фигурки, смахнули их в ящик игрального стола. Перебросились парой слов — наверно, обсуждали игру. Потом второй игрок ушел, а тот, что оставил меня за собой, словно вдруг вспомнив об ожидающей его рабыне, вытащил из кармана ключ и направился ко мне.
Я стояла, опустив голову.
Отомкнул наручники.
— Как тебя зовут?
— Тила. — Я ведь ему уже говорила!
— Иди в шестой альков.
— Да, хозяин, — кивнула я. — Что угодно хозяину? Какие-нибудь особые приспособления, сбруя?
— Наручники на крючках, — ответил он.
— Да, хозяин. — Я склонила голову к его ногам. Положив на стойку ключ и наручники, он ушел. Я сходила в каморку рабынь за наручниками на крючках. Они кожаные, мягкие, застегиваются на замочки, скрепляются защелками. Защелки — но не сами наручники — открываются без ключа. Некоторым нравится надевать их на рабынь. В таких наручниках девушке легко придать любую позу, сцепить ей руки за спиной или впереди, пристегнуть к ошейнику. Взяв наручники, не мешкая, я поднялась по лестнице к алькову.
Хозяин ждал меня. Протянул руку. Я отдала наручники. Ключи от них, как и от стальных рабских наручников, хранятся за стойкой.
— Сними платье.
Сняла.
— Протяни руки.
Протянула. Он надел на меня наручники, но скреплять их вместе не стал.
Тесноватый альков устелен отливающими греховным багрянцем мехами, горит крошечная лампа. Я встала на колени, в позу наслаждения.
— Ласкай меня, — приказал он.
— Да, хозяин.
Подобравшись ближе, я склонилась над ним. Мои волосы упали на его тело. Я поцеловала его.

Когда я вернулась в зал, давно пробило семь.
В таверне яблоку негде упасть. Гремит музыка. Окованная серебряными цепями стройная светловолосая землянка по имени Элен — наша лучшая танцовщица — раззадоривала клиентов Бузебиуса. На ней точно такой же ошейник, как и на мне. Ни мне, ни ей не убежать. Клеймо, ошейник, здешние законы — все держит нас в узде. Убежим от одного хозяина — попадем к другому. Мы — рабыни.
— Паги! — прокричал мужской голос. Я поспешила на зов.
На Горе мне встретились четыре землянки. Все — рабыни. Встречала я и рожденных на Горе рабынь с земными именами. Эти имена, как здесь считают, идеально подходят для рабынь.
Преклонив колени, я налила гостю паги.
— Паги! — послышалось с другой стороны. Я вскочила и помчалась к следующему посетителю. Такого наплыва гостей здесь еще не бывало. Ни секунды свободной — некогда даже к стоящему за стойкой Бузебиусу подойти, снять наручники.
Мимо, задев меня плечом, проскользнула, спеша обслужить клиента, Бина.
Вскрикнула Элен — с ее бедра сорвали шелковый покров. Но танец продолжала.
К моей щиколотке потянулась мужская рука. Я пронеслась мимо.
Скорей к стойке, к сияющему от радости Бузебиусу — кувшин снова пуст!
Он окунул кувшин в бочку с пагой и вернул мне.
— Паги! Паги! — неслось со всех сторон. Даже повесить кувшин на плечо некогда. Держа его перед собой, под звон рабских колокольчиков я заторопилась обратно к столикам.
Вдруг дверь таверны распахнулась. На мгновение смолкла музыка. Застыла, не закончив па, Элен. Все взгляды обратились к двери. У меня замерло сердце.
На пороге стояли несколько воинов. Судя по одеждам, не из Ара. Впечатляющее зрелище.
Главный — без шлема, но в плаще, с медальоном на груди — взмахом руки приказал продолжать музыку.
Музыканты заиграли. Элен закружилась в танце.
Неторопливо стянув с рук перчатки, главный заткнул их за ремень, по-хозяйски окинул взглядом тело Элен.
А навстречу гостям с поклонами уже спешил Бузебиус.
Взгляд незнакомца небрежно скользнул дальше. Элен закусила губы. На глаза ее навернулись слезы. Не прельстила!
Он перевел глаза на меня. Я выпрямилась, расправила плечи. Статный, мужественный! Хотелось быть ослепительной.
Внимание его переключилось на Бузебиуса — тот, обращаясь к нему, тараторил без умолку.
— Кто это? — донесся до меня мужской голос.
Рядом со мной потрясение застыла Бина. Она прочла надпись на медальоне.
— Ты на медальон глянь, — ответил другой голос.
Бузебиус проводил почетных гостей к стоящему особняком угловому столу. Отсюда, с невысокого помоста, хорошо просматривается весь зал — и музыканты, и танцовщица. Вокруг переговаривались мужчины.
— Ты их знаешь?
— Нет.
Бину била дрожь.
— Посланники Салерианской Конфедерации, — объяснил голос.
— А кто у них за старшего? — спросил другой.
— Тандар из Ти.
Так вот оно что! Тандар из Ти, из касты Воинов четырех городов Салерианской Конфедерации, пятый из сыновей Эбуллиуса Гайиуса Кассиуса, правителя города Ти, занимал в войсках Конфедерации важный пост. Когда-то он заключил брачный контракт с леди Сабиной, дочерью Клеоменеса, богатого торговца из Крепости Сафроникус. Но на караван напали, разграбили богатое приданое, леди Сабину похитили и отдали в рабство. Так расстроился их брак, так разрушился альянс между Крепостью Сафроникус и Салерианской Конфедерацией. Став бесправной рабыней, леди Сабина навеки утратила свою значимость в политике двух государств. Крепость Сафроникус так и не воссоединилась с Салерианской Конфедерацией. Отныне между ними вражда.
— Какой красивый! — выдохнула Бина. Насколько мне известно, Тандар из Ти и леди Сабина никогда не встречались. Их  брак был делом государственным.
Бина, рабыня Бусинка, не сводила глаз с могучего неотразимого "Гайдара из Ти.
— Красивый, — обронила я.
— У меня уши проколоты, — глотала слезы Бина.
Уши проколоты! Теперь уж никогда, во веки веков, не стать ей подругой такому мужчине.
Тандар из Ти и его спутники — человек пять — заказывали угощение. Бузебиус ловил каждое слово. Паги им мало. Гости желают яств и вина.
А вокруг никто уже — кроме, быть может, рабынь — и не замечал присутствия знатных гостей.
Тандар из Ти взглянул на нас. Мы, две прелестные рабыни, кабацкие рабыни с проколотыми ушами — ничтожнейшие из ничтожных — преклонили колени. Сам Тандар из Ти соизволил бросить на нас взгляд! Для таких, как мы, величайшая честь.
А он уже смотрел в сторону.
Я улыбнулась про себя. Забавно!
Перед ним в облике прекрасной невольницы — леди Сабина из Крепости Сафроникус. Та, что назначена была ему в жены. Та, кому, облачившись в роскошные одежды, предстояло Царственно восседать с ним рука об руку.
В глазах Бины стояли слезы.
Что говорить — Тандар из Ти очень хорош собой.
— У тебя осталось мало паги, — сказала я, — а у меня полный кувшин. Прислуживать им буду я.
— Одна ты не справишься, — взмолилась она, — пожалуйста, Тила!
— Очень красивый. Хватит и меня одной, — отрезала я. — Я хочу ему прислуживать, — просто сказала Бина.
— Прислуживать ему буду я.
— Думаешь, он тебя купит?
— Не знаю, — ответила я. — Может быть.
Я чуть привстала. Тут же, за мной, Бина.
К нам уже бежал Бузебиус. Махнул нам, еще четверым рабыням. Мы возбужденно сгрудились вокруг него.
— Вы, шестеро, будете им прислуживать. — Он кивнул в сторону помоста. Двое из девушек вскрикнули от радости. — Быстро переодеваться! Жертвами охотников!
Я вздрогнула. Значит, гости действительно важные. Мы помчались переодеваться. Бузебиус отправился на кухню, распорядиться.
Сначала, перед трапезой, нужно подать вино и хлеб с сыром.
Сорвав с себя шелковые платьица, мы надушились, подправили макияж. Мы должны благоухать, быть мягкими и соблазнительными.
В щелку двери просунулась голова Бузебиуса.
— Серьги! — велел он. — Драгоценности! — И снова исчез.
— Не хочу надевать серьги, — захныкала одна из девушек.
— Надевай, рабыня! — прикрикнула я. Не хватало еще, чтобы нас высекли из-за одной нескладехи!
Так… в уши — золотые кольца, на шею — ожерелье. Браслет. Рядом Бина безропотно вдевала в уши серьги.
— Ну а ты не собираешься хныкать из-за серег? — спросила я ее.
— Нет, — ответила она. — Я рабыня с проколотыми ушами.
Сережки, точно капельками, усыпаны камнями. Ей очень идет.
Я полезла в ящик за охотничьей сетью. Сплетенная из прочных веревок сеть с двуххортовыми — примерно два с половиной дюйма — ячейками предназначена для дичи средних размеров.
Мы ловко обмотали себя сетями от шеи до клейма, так, чтобы ноги остались открытыми повыше. Это и называется костюмом «жертвы охотников».
Глянули в зеркало. Некоторые из девушек просто задыхались от волнения. Не часто приходится видеть рабынь такими взвинченными.
— Быстрей! — поторопил, снова появляясь в дверном проеме, Бузебиус. Значит, хлеб, сыр и вино уже готовы.
— Подожди, Тила! — окликнула меня Бина. Остальные уже выскочили из комнаты.
— Надо торопиться, — попыталась отвязаться я.
— Я знаю, что у тебя на уме, Тила. Не делай этого.
— Не понимаю, о чем ты. Да откуда она может знать? Бина загораживала дверь.
— Уйди с дороги! — рявкнула я. — Хочешь, чтобы нас высекли? — Я бросила на нее злобный взгляд. — Боишься, что Тандару из Ти я понравлюсь больше?
— Нет, — ответила она. — Не боюсь, Тила. Я не свободная женщина. И соперничества с тобой не боюсь. Я знаю: я кра-.сивая и могу поспорить с тобой за любого мужчину.
Я фыркнула.
— Но ты задумала другое, Тила. Я тебя знаю. Ты не здешняя. И таких вещей не понимаешь.
Я в бешенстве сверлила ее глазами.
— Если не сможешь улестить его лучше меня, если он не захочет тебя купить, ты расскажешь ему, кто я такая.
Я огорошенно замерла. Как она догадалась?
— Думаешь, тогда он освободит меня? И тебя тоже, за то, что открыла ему глаза?
Я не говорила ни слова.
Она повертела головой из стороны в сторону.
— У меня проколоты уши, Тила. Открыв ему, кто я, ты только обесчестишь его.
— Неужели ты не хочешь избавиться от ошейника? — спросила я. — Тебе нравится это носить? — Я вцепилась в охватывающее горло кольцо. — Хочешь быть рабыней в полной власти мужчин?!
— Я не хочу обесчестить Тандара из Ти, — сказала она. — Буду служить ему, любить его, буду тем, что" я есть — кабацкой рабыней. И пусть не знает, кто я.
— Ты рехнулась.
— Я рождена на Горе.
— Пусть, — улыбнулась я, — решает сам Тандар из Ти. Предоставим это ему.
— Нет, Тила, — не отступала она. — Я решила.
— Уйди с дороги! — Нет.
— Послушай, — я все пыталась ее образумить, — если я ему понравлюсь и он меня купит, рано или поздно я все равно скажу ему, кто ты, — лишь бы получить свободу.
— Знаю, Тила.
— Я и о тебе забочусь.
— Уверена, что да. Но ты нас не понимаешь. Не понимаешь гориан.
— Я хочу быть свободной, — отрезала я.
— Посмотри на себя, Тила.
Я повернулась к зеркалу. Ослепительная, мягкая, податливая. Благоухающая. Клейменая. Прикрытая лишь клочком сети, увешанная драгоценностями. Серьги. Ошейник.
— Что ты там видишь? — спросила Бина.
— Рабыню.
— Думаешь, в этом мире такая девушка, как ты, такая красивая, такая нежная, с твоими повадками, сможет избежать своей участи?
— Нет, — с горечью призналась я.
— И у тебя проколоты уши. Я тряхнула головой.
— Знаю.
Одного этого достаточно, чтобы здесь, на Горе, я осталась рабыней навеки.
На Горе я всегда буду рабыней.
— Так что выбрось из головы эту безумную мысль. Не вздумай рассказать Тандару из Ти, кем я была раньше.
— Нет.
Она кипела от ярости.
— Если ничего лучшего не добиться, — спорила я, — я хочу облегчить себе, да и тебе, рабскую долю.
— Нет.
— Думаешь, мне нравится быть кабацкой рабыней? — горячилась я. — Думаешь, легко землянке подавать в таверне пагу? Я не такая, как ты. Я чувствительнее. Думаешь, приятно зависеть от каприза любого, кто может позволить себе купить чашу паги?
— Если раскроешь мою тайну Тандару из Ти, ты добьешься только того, что нас обеих высекут.
— И все же я рискну.
— Прости, — отчеканила Бина, — но ты этого не сделаешь.
— Уйди с дороги!
— Это дело рабынь. И я так решила.
— Может, ты и собираешься, как дурочка, прислуживать ему, не выдавая, кто ты, но я этого не позволю.
— Быстрей! Быстрей! — торопили девушки из-за двери.
— Нам надо спешить! — в отчаянии закричала я.
— Так ты расскажешь Тандару из Ти, кто я?
— Да, — не отступала я. — Расскажу. На что угодно пойду, лишь бы облегчить себе существование. А теперь пусти меня.
Она не тронулась с места, только ела меня глазами.
— Я сильнее тебя, — предупредила я. — Уйди с дороги.
Неужели забыла, как легко я отобрала у нее конфету? Не ей со мной тягаться.
И тут она кинулась на меня. Вцепилась ногтями, царапала, раздирала кожу. Я закричала, едва успевая уворачиваться. Схватив за волосы, Бина швырнула меня на туалетный столик у зеркала. Я заскользила по столу. На пол посыпались гребешки, флаконы с духами. Навалившись мне на спину, торопливо стянула с меня сеть, опутала ею ноги. Я так и не успела снять кожаные наручники — закинув мне руки за спину, она мгновенно сцепила их карабинчиком. Я извивалась что было сил, упала со стола на пол. Руки сцеплены за спиной! «Я буду кричать!» Бина затолкала мне в рот шарф, перевязала другим, пропихнув его между зубами, завязала узлом сзади на шее. Сетью связала мне щиколотки. Нашла еще одну сеть, не раскроенную, спеленала меня ею и крепко связала. За веревку оттащила в сторону. Посадила, привалив спиной к стене, привязала к вмурованному в стену над полом кольцу.
Сколько я ни билась, освободиться так и не смогла. Лишь в бешенстве смотрела на нее.
— Вот ты и жертва охотницы, — сказала Бина.
— Бина! Тила! — послышалось из зала.
— Иду! — отозвалась Бина. — Тила заболела! — И, послав мне воздушный поцелуй, выбежала из комнаты.
А я, беспомощно корчась, пыталась освободиться от пут.

Бина вернулась вскоре после полуночи.
Глаза ее сияли.
Распутала сеть, вытащила кляп у меня изо рта.
— Тандар из Ти? — спросила я.
— Уехал, — ответила она, разматывая связывающий мои щиколотки обрывок сети.
— Ты ему не сказала?
— Нет. Конечно нет.
— Ну и глупо.
— Из всех шестерых, — объявила она, — он выбрал меня наливать ему пагу.
— Шестерых? — удивилась я.
— Когда ты заболела, — рассмеялась она, — Бузебиус прислал нам на подмогу Элен.
— Понятно. Будь любезна, отстегни наручники. Мгновенно щелкнув карабином, она освободила мне руки.
Так просто! Я чуть не плакала от бешенства. А попробуй-ка дотянись, когда наручники на тебе самой!
— И в альков, — мечтательно проговорила Бина, — взял тоже меня. — Глаза ее закрылись, она обхватила себя руками. — О, какой дивный! И как я ему служила1  — Она открыла глаза. — Какой сладкий! И не представляла себе, что бывает на свете такое наслаждение! — простонала она, а потом, обернувшись ко мне, добавила: — Какое счастье, что я тогда не стала его подругой.
— Как это? — не поняла я.
— Тогда сегодня ночью я не смогла бы быть его рабыней, — прошептала Бина.
— О!
— Никогда в жизни не забуду ночь, когда я была рабыней Тандара из Ти.
Я опустила глаза. Как сладостно было быть рабыней Клитуса Вителлиуса! Такой покорной, такой смиренной в его руках! И как я его ненавижу!
— Тила! — позвал мужской голос. Бузебиус.
— Да, хозяин, — отозвалась я.
— Ты лучше себя чувствуешь?
— Да, хозяин.
— Так почему же тогда не надеваешь платье и не наливаешь гостям пату?
Плетка!
— Бегу, хозяин! — торопливо вскрикнула я.

— Паги!
Я, в колокольчиках и шелках, бегу к клиенту налить ему паги.
Я босая. На левой щиколотке — ремешок с колокольчиками.
Народу в таверне все меньше, еще ан-другой, и заведение закроется.
Кое-кому из девушек уже разрешили уйти отдыхать. Опустив голову, стоя на коленях, я наливала мужчине пагу.
Бузебиус — ключи хранятся у него — наконец-то снял с меня кожаные наручники.
На мне только колокольчики и шелковое платье. Уже поздно. Серьги, ожерелье и браслет я оставила там, в комнате. Снова я просто рабыня, что разносит пагу.
В зале кроме меня еще всего одна девушка.
— Паги! — послышался голос. Я обернулась. Они сидели вдвоем.
Преклонив колени и опустив голову, я налила в его чашу паги.
— Подай мне чашу!
Отставив в сторону кувшин с пагой, я встала в позу, в которой на Горе принято подавать мужчине пагу или вино.
— Сначала сними платье, — приказал мужчина.
Я повиновалась. Он — клиент. Его приказ — закон. Нагая, я, опустив голову, встала перед ним на колени.
— Теперь можешь подавать пагу, — разрешил он.
— Да, хозяин.
Обеими руками я потянулась к чаше. Мужчине подают чашу, держа ее в ладонях, стоя на коленях, опустив голову.
Я потянулась к чаше.
И вдруг, едва я собралась поднять чашу, на моих запястьях с пугающе звонким металлическим лязгом защелкнулись наручники.
Я испуганно подняла глаза.
— Нет!
— Ты наша, — сказал он. Я отпрянула, но рука его крепко держала соединяющую наручники цепь.
— Мы немало сил потратили на твои поиски, — подал голос его спутник.
Я с ужасом переводила глаза с одного на другого.
— Я продал тебя этим господам за два тарска, — объявил подошедший к нам Бузебиус, снял с моей ноги колокольчики, положил на стол. Сунул ключ в небольшой, но прочный замок ошейника. Расстегнул ошейник, тоже положил на стол.
— Она ваша, господа.
— О, нет! Нет! — молила я. Бузебиус отвернулся и ушел.
— Мы заплатили за тебя два серебряных тарска, — сказал мне один из мужчин. Я, обнаженная, со скованными наручниками руками, стояла перед ним на коленях, обмирая от ужаса.
— Теперь ты наша, — добавил второй.
— Не убивайте меня, — умоляла я.
— Подай нам паги, — велел первый.
Дрожа, я подала им пагу — сначала одному, потом другому. Они выпили — не спеша, наслаждаясь своим триумфом и моим отчаянием.
— Пора в дорогу, — сказал первый.
Схватив меня за руки, то подталкивая, то волоча за собой, они вытащили меня из таверны.
— Пожалуйста, не убивайте! — твердила я.
Те самые. Те двое, что первыми встретились мне на Горе, когда, обнаженная, прикованная цепью к скале, я проснулась в чистом поле. Тогда они хотели перерезать мне горло.
— Пожалуйста, не убивайте меня! — рыдала я. — Пожалуйста, хозяева, не убивайте!
Зажав меня между собой, они поволокли меня из таверны. Дальше, к длинному мосту, в беспросветную горианскую ночь.

Глава 15. СО МНОЙ ГОВОРИТ МОЯ ХОЗЯЙКА

Женщина полулежала в роскошном кресле. Меня швырнули на выложенный плитами пол к ее ногам.
— Вот твоя хозяйка. — Один из мужчин указал на царственно раскинувшуюся женскую фигуру. Незнакомка прекрасно сложена, изящно одета. Лицо скрыто покрывалом.
Стоя на коленях, я подняла на нее глаза. Я — ее рабыня. Наручники с меня успели снять, облачили в короткую, без рукавов, белую домашнюю тунику.
Кроме нее, на мне никакой одежды. Ноги босые.
— Оставьте нас, — произнесла женщина. Оба мужчины исчезли.
Оставшись наедине с хозяйкой, я склонилась до самого пола.
— Подними голову, Джуди!
Я ошарашенно уставилась на нее.
— Ты не узнаешь меня, Джуди?
— Нет, госпожа.
Откинув голову, женщина залилась смехом.
Откуда мне ее знать? Мысли неслись вскачь. Обращается ко мне как к знакомой. И назвала меня Джуди. С тех пор как я покинула Землю, этим именем меня не называл никто.
— Джуди Торнтон! — хохотала женщина.
Судя по смеху — совсем молодая. Ну, может, чуть старше меня. Моя хозяйка — молодая девушка!
— Госпожа? — недоуменно выдавила я.
— Что ж, прелестная Джуди, тяжело быть рабыней?
— О, да, госпожа!
— Не хочется ли тебе на свободу?
— Хочется, госпожа!
Сияя улыбкой, она грациозно откинула с лица покрывало.
— Элайза! — вскричала я. — Элайза Невинс!
Плача от радости, я бросилась в ее объятия. Она обвила меня руками. Конец мучениям! Не в силах совладать с собой, я давилась рыданиями. Сталь наручников, страх плетки, унижение, отчаяние — все позади!
— Я люблю тебя, Элайза! — кричала я. — Я люблю тебя! Свобода! Элайза поможет мне! Скоро я снова буду на Земле!
Она спасет меня!
— Я люблю тебя, Элайза! — твердила я сквозь рыдания.
Но тут сидящая в кресле женщина оттолкнула меня, и я, потеряв равновесие, заскользила назад и снова упала на колени. Озадаченно взглянула на нее.
— Это хорошо, — сказала она, — что рабыня любит свою хозяйку.
— Пожалуйста, не шути так! — взмолилась я.
— Разве ты не благодарна мне? — спросила она.
— Да! Да! — затараторила я. — Благодарна, еще как благодарна, Элайза.
— Хорошо, — отчеканила она, — что рабыня благодарна хозяйке за то, что ей позволили жить, не убили.
— Элайза?
— Не вставай с колен, — холодно оборвала она меня.
— Когда меня освободят, когда я вернусь на Землю?
— Ты всегда была дурой, — заявила она. — И что только находили в тебе все эти мальчишки?
— О чем ты?
— Вот потому-то ты и рабыня, а я — свободна.
— Но ты ведь, — прошептала я, — не собираешься держать меня в рабстве? Ты же с Земли.
— Здесь не Земля! — прозвучало в ответ.
— О, я прошу тебя, Элайза!
— Молчи, — приказала она.
Я умолкла.
— Мы отчаянно соперничали, верно? — спросила она.
— Да.
— Приятно будет, — протянула она, — иметь тебя рабыней-служанкой.
— О, нет, Элайза, — запричитала я.
— Еще на Земле я видела в тебе рабыню, — холодно отрезала она. — В аудиториях, в столовой, в библиотеке, когда ты прогуливалась по кампусу, блистала на всяческих сборищах, назначала свидания, смеялась, аплодировала, загорала у бассейна, выпендривалась перед мальчишками, прелестная, очаровательная, пытаясь затмить меня красотой, — уже тогда я разгадала твою истинную сущность, поняла, чего ты заслуживаешь, чем станешь в один прекрасный день — просто милашкой рабыней.
— Освободи меня! Она рассмеялась.
— Ты же спрашивала, хочу ли я на свободу, — простонала я.
— А ты хочешь?
— Да! Да!
— Тем приятнее будет владеть тобой. Свободы тебе не видать. Ты прирожденная рабыня. Как и многие женщины Земли.
— Но и ты ведь земная женщина! — вскричала я.
— Да, — ответила она, — но я рождена не рабыней. Я другая. Я опустила голову.
— Известно ли тебе, в чем заключаются обязанности рабыни-служанки?
— Элайза!
— Известно? — повторила она. — У меня нет ни малейшего желания тратить время на твое обучение.
— До некоторой степени, — холодно ответила я.
— Ничтожества вроде тебя больше ни на что не годятся, — заявила она. — У меня для тебя работы хватит.
— Прошу тебя, Элайза! — срывающимся от слез голосом пробормотала я.
— Пойди в мою комнату, — велела она. — Дверь направо. На стене висит расстегнутый рабский ошейник и плетка. Принеси их.
Босая, как была, я вошла в изящную, вычурно обставленную комнату. Сундуки, зеркала. В полу утоплена ванна. Нашла ошейник и плетку, вернулась, протянула ей.
— На колени! — прозвучал приказ.
Отступив на шаг, я встала на колени.
— На помосте ты была очень хороша, — отметила Элайза.
— Ты видела!
— Все.
Видела, как меня, голую, выставили напоказ, как меня продали!
— Почему же тогда ты меня не купила?
— На то были серьезные причины. Вполне достаточно было, узнать, где тебя найти.
— Не понимаю.
— И убедиться, что за тобой не отправятся другие.
— Не понимаю!
— Тебя долго искали.
— Столько хлопот, — проговорила я, — из-за какой-то рабыни-служанки.
— Твое имя — Джуди, — объявила она.
— Да, госпожа.
— Ты, конечно, понимаешь, — уточнила она, — что это твое рабское имя.
— Да, госпожа.
Стоит ей пожелать — и меня нарекут другим именем, а то и лишат имени вовсе.
— Ко мне будешь обращаться «леди Элайза, моя госпожа». Или, как до сих пор обращалась, просто «госпожа». Вот так.
— Да, леди Элайза, моя госпожа.
— Великолепно, Джуди, — похвалила она. — Быстро схватываешь. — Она откинулась в кресле. — Я буду унижать тебя, топтать ногами, завалю работой. Буду делать с тобой что захочу.
— Да, леди Элайза, моя госпожа, — прошептала я. Итак, я принадлежу своей бывшей сопернице.
Легко поднявшись из кресла, она встала передо мной, держа в руках расстегнутый ошейник. Стальной, прочный, но изящный, покрытый белой эмалью с узором из крохотных розовых цветочков. Вполне подходящий ошейник для рабыни, принадлежащей женщине. На эмали — мелкие четкие буквы.
— Видишь надпись? — спросила она.
— Да, госпожа.
— Я знаю, ты неграмотна. Так что сама тебе прочту. Тут сказано: «Я Джуди. Пожалуйста, верните меня леди Элайзе из Шести Башен». Наклони голову, рабыня.
Стоя на коленях, я наклонила голову. На шее защелкнулось стальное кольцо.
— Мисс Джуди Торнтон, — отступив на шаг, произнесла она, — в ошейнике у моих ног! — Повернулась. Заструилось складками изысканное одеяние. Сжав кулаки, воздела руки, закрыла глаза. — Триумф! Какое наслаждение!
— На ошейнике, — прошептала я, — мое имя?
— Да. — Она взглянула на меня. — Он долго тебя ждал.
— Десятихортовый. — Я чувствовала — точно по мне.
— Как раз твой размер, — рассмеялась она.
Когда же сняли мерку? По ее словам, сделан он давно, еще до того, как мои размеры объявили на торгах в доме Публиуса. Я вопросительно смотрела на нее.
— Тебя обмерили, когда ты была без сознания, — улыбнулась она, — перед тем как отправить тебя с Земли.
— Как я сюда попала?
— Голая, без сознания, в рабской капсуле. Я содрогнулась.
— А знаешь, кто предназначил тебя для ошейника? Кто из сотен девушек выбрал в рабыни именно тебя?
— Нет, госпожа. — Я!
— Но почему, госпожа?
— Потому что мне так заблагорассудилось. Хотелось, чтоб ты была моей рабыней.
Я в ужасе смотрела на нее. Вдруг у самых моих губ очутилась плеть.
— Прижмись губами к плетке! Я повиновалась.
— В чем долг рабыни?
— Абсолютное повиновение, — прошептала я.
— Целуй плеть!
Не сводя с меня глаз, она отступила к креслу, села. В правой руке — рукоять, в левой — сложенные кожаные плети.
— Я думаю, мы поладим, Джуди.
— Да, леди Элайза, моя госпожа, — проронила я.
Она пристально взглянула мне в лицо.
— Ну и как это, быть рабыней?
— Ужасно, госпожа.
— Я имею в виду — быть рабыней… мужчины?
— О, ужасно, госпожа!
— А мне казалось, что тебе — такой, как ты, — в отличие от меня это должно нравиться.
— О, нет, госпожа! — отвечала я. — Это позор, унижение, страх. Мы во всем должны им повиноваться. Ты и не представляешь, что это такое!
— А разве ты не из тех, кого называют «горячими»?
— О, нет, госпожа!
Что за стыд! Я опустила голову.
— А по-моему, ты — просто шлюха, — заявила она. — Потаскуха! Я всегда так считала.
— О, нет, госпожа!
— Такие, как ты, которые по мужчинам с ума сходят, и позорят наш пол. Из-за таких нам и трудно жить на Земле.
— О, нет, госпожа!
— Вы — порочные, из-за вас нас и считают рабынями! — гневно продолжала она. — Презираю таких! Ничтожества!
Я молча качала головой. В глазах стояли слезы.
— Тебе приятно, когда тебя касается мужчина?
— Нет, госпожа! — уверяла я. — Нет!
Не говоря ни слова, она ела меня глазами. Странный — вспоминала я позже — это был разговор. Каждой во что бы то ни стало хотелось казаться холоднее, бесстрастнее другой. Будто ничего в мире нет желаннее и похвальнее, чем подавить, вытравить естественную свою чувственность. Да, земные женщины, с молоком матери впитавшие ложные ценности, изуродованные противными природе нормами морали, нередко кичатся друг перед другом своей холодностью и, даже переступая порог супружеской спальни, не решаются отбросить эту холодность прочь. Не многие из жен осмелятся предстать перед мужем самкой, сгорающей от желания. А у рабыни выбора нет.
— Как свободной женщине, — заговорила она, — мне нечасто представляется возможность наблюдать, как используют рабыню.
Она бросила на меня любопытный взгляд.
— Теллиус! Барус!
Двое, что привели меня сюда, тут же явились на ее зов. Леди Элайза указала на меня.
— Позабавьтесь-ка с нею!
— Пощади свою рабыню! — вскричала я. Схватив за руки, они опрокинули меня на пол.

Обнаженная — тунику с меня сорвали, — беспомощная, рыдала я, распростершись на полу, сгорая от стыда.
— И это еще не все? — Изумлению леди Элайзы не было предела.
— Она даже до первого рабского оргазма еще не дошла, — скрючившись рядом со мной, отвечал Теллиус.
В отчаянии мотала я головой из стороны в сторону. Так старалась лежать неподвижно! Но от каждого его прикосновения тело сотрясала дрожь. Не было сил сдержать крика.
— А скоро? — спросила она.
— Да. Видишь, как дышит? — объяснял Теллиус. — Вся пятнами пошла. И эти движения, и глаза.
— Пощади, госпожа, пожалуйста! — рыдала я. — Не позволяй им больше меня трогать! Пожалуйста, прошу тебя, госпожа!
И тут я откинула голову и, вцепившись в Теллиуса, зашлась в крике.
— Хозяин мой! — хрипела я. — Хозяин!
— Не двигайся, — приказал он.
— Пожалуйста, хозяин! — захлебывалась я.
— Можешь двигаться.
Я снова с криком вцепилась в него, закрыв глаза, раздирала ногтями его тело. Ближе! Ближе! В безумной судороге запрокинула голову, с приоткрытых губ рвется крик — тело мое отдавалось хозяину.
— Первый рабский оргазм, — провозгласил Теллиус.
— Люблю тебя, хозяин! — заходилась я. Мыслей о леди Элайзе — как не бывало. Я, рабыня, — в объятиях мужчины Гора. Лаская его, покрывая поцелуями его тело, я молила: «Еще! Еще, хозяин!»
— Вот шлюха! — хихикала леди Элайза.
— Еще, хозяин! — кричала я.
— Так и знала, что ты такая, еще в колледже! — торжествовала она. — Очаровательная Джуди! Шлюха!
— Прошу тебя, хозяин! — Я ловила губами волоски на плече Теллиуса.
— Нет, ты не шлюха, — кипятилась, глядя на меня, леди Элайза, — ты хуже. Ты — рабыня!
— Люблю тебя, хозяин, — шептала я.
— Кончай! — Леди Элайза раздраженно встала. — И проследи потом, чтоб вымылась, привела себя в порядок и ко мне явилась в чистой тунике.
— Да, леди, — ответил Теллиус.
Леди Элайза вышла из комнаты. Я со страхом глядела на Теллиуса.
— Прошу тебя, хозяин, не спеши!
— Не бойся, шлюшка, — успокоил он.
Нет, он не спешил. И сладостную рабскую дань получил от меня сполна.
А когда, пнув меня напоследок, поднялся на ноги Барус, я была выжата, как лимон.

— На колени, — приказала леди Элайза.
Уже переодетая в чистую тунику, я преклонила перед ней колени в ее спальне.
— Ты долго, — попеняла она.
— Прости рабыню.
— Ну что, сомневаешься теперь, что ты рабыня?
— Нет, госпожа. — Вспомнив Теллиуса и Баруса, я опустила голову.
— Приготовь мне ванну.
Я сходила за водой, зажгла небольшую масляную лампу на железной треноге под нагревательным сосудом. Рабыня-служанка должна точно знать температуру воды, в которой предпочитает нежиться хозяйка. Леди Элайза скажет мне об этом лишь однажды. А потом, стоит раз ошибиться, меня ждет наказание. Церемониться со мной она не станет. Так что надо служить безупречно. Но вот вода согрелась. Я приготовила душистые масла, полотенца и пену для ванны.
— Ванна готова, леди Элайза, моя госпожа, — преклонив колени, сообщила я.
— Расстегни мне сандалии, — сидя на кровати, повелела она. — И раздень меня.
Я послушно выполнила приказ.
— Сними тунику! Я разделась.
— Ну-ка, посмотрись в зеркало. Кто красивее?
Стоя на коленях, глотая слезы, я взглянула в зеркало. Всегда считала, что я. Но теперь, когда, обнаженные, мы стояли рядом, поняла — с моей хозяйкой мне не сравниться. Да, Элайза Невинс, былая моя соперница, куда красивее меня.
— Так кто красивее? — допытывалась она.
— Ты, леди Элайза, моя госпожа, — признала я.
— В самом деле?
— Да, леди Элайза, моя госпожа, — не поднимая головы, повторила я.
Она подошла к ванне.
— Принеси плеть!
Я сходила за плеткой, отдала ее ей.
— Джуди, — заговорила она.
— Да, госпожа.
— Теперь ты рабыня женщины.
— Да, госпожа.
— И будешь вести себя с достоинством. Ты не должна меня позорить.
— Госпожа?
Внезапно на меня обрушился удар плетки. Я увернулась. Еще один! Я бросилась к стене, но плеть настигла и здесь. Упав на колени, я повернулась к стене лицом, прижала к ней руки. На меня сыпались новые удары.
— Только посмей взглянуть в сторону мужчины — я из тебя дух вышибу!
— Да, госпожа!
— Рабыня! — надрывалась леди Элайза.
— Да, леди Элайза, моя госпожа, — повторяла я, корчась у стены под ударами плетки.
— А теперь помоги мне. Я приму ванну.
И она грациозно ступила в воду. Голова обмотана полотенцем, тело утопает в роскошной радужной пене. Лениво поднимая то руку, то ногу, залюбовалась своей красотой.
Я стояла у ванны на коленях, наготове — вдруг хозяйка чего-нибудь пожелает?
— О чем ты думаешь, Джуди? — спросила она.
— Если я скажу, госпожа, ты меня высечешь.
— Не высеку, — пообещала леди Элайза. — Так о чем?
— Думаю, — ответила я, — что какой-нибудь мужчина с радостью надел бы на тебя ошейник.
— Возможно, — со смехом отвечала она. — Я очень красива!
— Да, госпожа. Ты одна из самых красивых женщин, каких я видела в жизни.
— Думаешь, за меня дали бы хорошую цену?
— Да, госпожа.
Она заливалась смехом.
— Освободи меня, госпожа, — взмолилась я. — Освободи!
— Неужели ты думаешь, что тебя привезли на Гор, чтобы освободить и отправить обратно на Землю?
— Я не знаю, зачем меня привезли на Гор.
— Зато я знаю.
— Просто чтобы сделать рабыней?
— Могло быть и так. У нас есть выбор.
— Но была и другая причина?
— Конечно, — сказала она. — Нам нужна была девушка, чтобы передать послание. Ее, крепко привязанную, должны были оставить в определенном месте. Потом, улучив момент, ее бы забрали и переправили кому следует. Там-то она и передала бы послание. — Она взглянула на меня. — К сожалению, Теллиус и Барус тебя потеряли.
— Они собирались убить меня! — выпалила я.
— Они искали материальное послание, — объяснила она. — Не знали, в какой форме ты несешь его. Это знаю я. Для нас, как и для тебя, большая удача, что тебя не убили. Они думали, ты куда-то дела послание, чтобы утаить от нас его содержание.
— Они искали бусы. Но у меня не было бус.
— Да.
— Не несла я никакого послания.
— Несешь. И сама об этом не знаешь.
Этим словам я не поверила. Но спорить с хозяйкой — себе дороже.
— А мужчина нести послание не мог? — спросила я.
— На рабынь, — ответила она, — не очень-то обращают внимание. Только на внешность. Их покупают, продают, они легко переходят из рук в руки. Часто их перевозят на большие расстояния, иногда даже с колпаком на голове. Неграмотная рабыня — идеальный курьер. Она и сама не знает, что несет послание. Даже и не подозревает. А уж остальные тем более не заподозрят: перед ними — просто еще одна клейменая, закованная в цепи девушка.
— Ты очень умна, госпожа, — заметила я.
— Более того, — добавила Элайза, — даже попади послание в чужие руки, оно скрыто, никто и не поймет, что это послание, а поймет — все равно не расшифрует.
— Ты отлично застраховалась, госпожа, — прошептала я. Пополоскав в воде руку, она подняла ее, позволив воде стечь в ванну.
— Ты участвуешь в какой-то борьбе, — предположила я.
— Да, — согласилась она. — Я — агент некой военно-политической силы, великой силы, ты и не представляешь, что такая существует. Силы межпланетного масштаба. Имя ей — Курии. Между мирами идет война. Жестокая, молчаливая война, тебе неведомая, неведомая миллионам. И ставка в ней — Гор и Земля.
— В такой войне, — проговорила я, — очень важны средства связи.
— И наладить связь нелегко, — подхватила она. — Наших врагов не назовешь глупцами.
— А по радио связываться нельзя? — спросила я. Скорее всего, такой техникой они располагают.
— Сигнал можно перехватить, заглушить. К тому же на Гор такие приборы доставлять опасно. Враги быстро обнаружат их и уничтожат.
Тонкая изящная лодыжка приподнялась над водой и мгновение спустя вновь нырнула в пену. Пожалуй, ей, как и мне, в самый раз кольца для лодыжек номер два.
— Как ты заметила, — продолжала она, — здесь, в Шести Башнях, нет ничего, что заставило бы усомниться, что я обычная женщина из Ара.
— Что за послание я несу? — спросила я.
— Не знаю.
— Его могла бы нести любая девушка?
— Любая подходящая порабощенная тварь, — уточнила леди Элайза.
— Так почему же выбрали меня?
Она рассмеялась.
— В колледже ты соперничала со мной. Посмела бросить мне вызов. Вот тогда я и решила, что ты, прелестная никчемная дурочка, станешь моей рабыней-служанкой.
— Что со мной сделают?
— Утром тебя пометят и, голую, отправят на тарне в порт Шенди. А оттуда рабским судном — на остров Кос.
— Пометят? Рабским судном?
— Небольшое химическое клеймо, — пояснила она. — По нему тебя опознают наши агенты на Косе.
— Химическое клеймо?
— Невидимое — пока его не проявят специальными химикатами.
— А оно стирается?
— Да, — ответила она. — Но ты его не сотрешь. Для этого требуется определенное сочетание химических веществ.
— Его сотрут?
— Конечно. Когда оно свое дело сделает, когда наши агенты узнают тебя. Глупо было бы оставлять его на твоем теле. Стоит ли привлекать любопытные взгляды? Вдруг вражеские агенты поймут, что ты несешь наше послание?
— Да, госпожа.
Поддев ладонью облачко пены, она дунула на него — в воздухе закружились радужные пузырьки.
— Путешествовать на рабском судне, — обронила она, — не очень-то приятно.
— А что со мной будут делать на Косе?
— Отправят в «Чатку и курлу». Это таверна. А оттуда наши агенты выйдут на связь.
— Я пойму послание?
— Нет, не поймешь. Только передашь.
— А потом, — спросила я, — когда послание будет передано?
— Ты вернешься ко мне.
— А потом?
— Потом, — откинувшись назад, нежась в теплой пене, проворковала она, — для тебя начнется жизнь служанки, Джуди. Моей рабыни-служанки.
— Да, леди Элайза, моя госпожа.

Глава 16. ПЛАВАНИЕ

Дико вскрикнув в темноте, я отдернула лодыжку от сети. Ноги схвачены цепями — ближе, чем на шесть дюймов, не подтянешь. Я лежу на спине на дощатых нарах, сжимаю обритую голову ладонями. На руках — оковы. От запястий к охватывающему голову тяжелому кольцу тянутся цепи. Руки дотягиваются только до шеи. Но чтобы зажать уши, этого достаточно. Я вскрикнула и заметалась. Кажется, на щиколотке рана. Кровоточит, наверно: по ноге потекло, доски влажные. Правой ногой я попыталась зажать рану, остановить кровотечение. За решеткой сверкнули глаза — медно-красные глаза косматого корабельного урта. Значит, случайно подвинула левую ногу к краю клетки.
— Выпустите меня! — закричала я. — Выпустите меня!
Иногда уртам удается пробраться сквозь сеть или протиснуться в клетку под вертикальной крышкой — таких у клетки две, с каждой стороны. И тогда закованная в цепи девушка оказывается в их власти.
— Молчи! — послышалось из соседней клетки. Ее обитательницу мне не видно, девушек в остальных клетках — тоже.
— Пожалуйста, хозяин! — надрывалась я. — Выпусти меня! Выпусти, хозяин!
— Молчи! — прикрикнула соседка.
Стараясь не стонать, я извивалась на дощатом настиле. И наконец не выдержала.
— Пожалуйста, хозяин! Отправь меня в клетку на палубе!
Иногда на битком набитых рабских судах небольшие клетки принайтовывают на палубе. Наше суденышко маленькое, по центру палубы выставлены рядами всего двадцать таких клеток — по пять в длину, по две одна на другой. На ночь или в ненастье их прикрывают парусиной — защищают металлические прутья от соли и влаги. Если запертые в клетках девушки не провинились и не заслужили наказания, днем парусину снимают. Польза от этого двойная: во-первых, матросы могут вволю разглядывать прелестных узниц, во-вторых, ко времени прибытия в порт девушки успевают хорошо загореть. Кстати сказать, с любой из девушек, не отмеченной знаком девственности, «белым шелком», матросы могут забавляться сколько угодно. На этот раз на борту «белого шелка» не было. Все мы — «красный шелк». Ничего необычного. Рабыню-девственницу встретишь не часто. После первой продажи девственность, как правило, удается уберечь не дольше ана. Чаще всего матросы развлекаются именно с девушками из стоящих на палубе клеток. При дневном свете все их прелести выставлены напоказ. Цепей на них не надевают. Они могут принимать всевозможные соблазнительные позы, завлекать матросов, протягивать сквозь решетку руки, пытаясь коснуться проходящего мимо мужчины. Да и добраться до них проще простого. Всего-то и нужно — откинуть дверцу клетки и выволочь узницу на палубу или швырнуть на парусину. «Посади меня в клетку на палубе, хозяин!» — просила я капитана во время погрузки. Взглянув на меня сверху вниз, он бросил: «Приковать ее на цепь внизу!» И меня уволокли от его ног. Я снова вскрикнула.
— Молчи! — раздался сердитый голос из другой клетки.
Я забилась на нарах. Не давали покоя корабельные вши. И ногтями до них не добраться — мешают цепи. Что за мука! Истошно крича, я извивалась на досках.
— Молчи! — снова рявкнула моя соседка. — В это время кричать не разрешается!
— А мне какое дело! — взвыла я.
И вдруг — шум. Я испуганно замерла.
Крышка люка откинулась. В трюм по лестнице спускался мужчина.
В падающем из дверного проема тусклом свете вдруг стали видны заплесневелые нары и их прелестные беспомощные обитательницы.
Мужчина огляделся.
— Вот она! Это она кричала! — Моя соседка кивками указывала на меня.
— Нет! — завопила я. — Это не я!
— Она! — не умолкала девушка.
— Да, она! — раздались другие голоса. Встал позади, на пандусе.
— Меня укусили! — Пытаясь встретиться с ним глазами, я извивалась на досках. — Пощади, хозяин! Меня укусили!
— В это время кричать не разрешается, — отчеканил он.
— Да, хозяин! Прости, хозяин!
В трюме — восемь помостов, на каждом — по шесть нар. Между помостами — узкие проходы. Со стенами трюма помосты не соприкасаются, вдоль стен и по правому, и по левому борту тоже оставлены проходы. На каждых нарах — по пять девушек. Стало быть, в трюме нас двести сорок. На помостах закреплены хитроумные сооружения из клеток и сетей. Нары, на которых лежат девушки, сложены из неплотно пригнанных досок, так что сеть беспрепятственно проходит от крыши шестых нар к основанию нижних. На каждом уровне сеть прибита планками к полу нар. Получается, что пленницы отделены одна от другой. У каждой — своя сетчатая клетка. Так что добычей пробравшегося в клетку урта станет только одна несчастная, а не пятеро. Крыша шестых — верхних — нар и основание нижних обшиты жестью, чтобы не прогрызли урты. Отсек, в котором заперта рабыня, со всех сторон защищен тяжелой прочной сетью. В ногах и в головах отсека — небольшие дверцы. Засунуть девушку в клетку и вынуть из нее можно с любого конца. Обычно ее протискивают через дверцу в изголовье; один работорговец, стоя у края клетки, прикручивает к решетке ее ноги, другой — руки, и дверцы закрывают. Девушка оказывается в крошечной прямоугольной клетке, под ней — дощатые нары, сверху — настил верхних нар, с четырех сторон отсек обтягивает сеть. Поверх нар шестого яруса — потолок. Помост покрывает крыша. Рабынь приковывают цепями, чтобы не порвали сетку, — в клетку может пробраться урт, покусать ее обитательницу, и тогда — прощай, прибыль. Или, забившись в истерике, обезумев от зуда, вызванного укусами бесчисленных корабельных вшей, девушка может расцарапаться до крови — тогда цена ее тоже упадет. Нары нижнего яруса дюймов на восемнадцатьприподняты над полом — под ними можно проползти. Обшитые жестью планки пола нижнего яруса покрыты сетью — чтобы сквозь щели не проникли урты. Проем между полом трюма и нарами открывают только днем. В общем, каждой рабыне отводится отдельная клетушка дюймов двадцать пять шириной, около восемнадцати высотой и примерно шесть футов пять дюймов длиной. Здесь она накрепко прикована цепями. Я — на нарах шестого яруса, четвертая по счету.
В изголовье лязгнула отодвигаемая дверца. Зачем он ее открыл?
— Хозяин? — выдавила я.
Отпустил дверцу, она скользнула на петлях, легла на задвижки. Не защелкнул.
— Хозяин? — снова тревожно пискнула я. Отошел. Стоит на пандусе.
— Хозяин! — завопила я в ужасе. — Я буду молчать! Ни звука не пророню! — Пытаясь взглянуть на него, я отчаянно вывернула голову — Пожалуйста, хозяин! Прошу тебя! Я буду молчать, хозяин!
Едва прикрытая дверца покоится на задвижках! В любой момент между ней и стенкой просунется острая, поросшая шерстью морда урта! Проскользнет украдкой — мгновенно, и оглянуться не успеешь, — и придется мне, беспомощной, в цепях, делить с ним клетку!
— Хозяин! — надрывалась я. — Хозяин, прошу тебя! Я буду молчать! Буду молчать!
Помедлил. Похоже, повернулся, снова идет ко мне.
— Я буду молчать, хозяин! — зашептала я. — Буду молчать, хозяин! Пожалуйста, хозяин!
Защелкнул дверцу и ушел. Люк захлопнулся. Снова тьма. В борта корабля бьют волны. Прошло несколько минут. Слышно было, как между сетчатыми перегородками на дощатом настиле завозился урт — тот же самый или другой? Проклятые вши! Я стиснула зубы. Только бы не закричать! Насколько могла, я подтянула к себе скованные цепями руки и ноги. Ни звука!

Дверцу клетки за моей головой откинули и подцепили на крюк. Я повернула голову.
— Хозяин…
Но больше ни слова произнести не удалось: между зубами ткнули острый наконечник бурдюка. Надо пить.
Но вот бурдюк убрали. Снова я попыталась заговорить.
— Хозяин!
Но теперь грубая рука сунула мне в рот горбушку хлеба из са-тарны, пропихнула поглубже.
Затем он перешел к следующей клетке и к следующей — таким же образом кормил и поил их обитательниц.
Но ничего, еще вернется, даст еще воды, ложку соли и кусочек горького тоспита. Кусок за куском, стараясь не подавиться, глотала я набитые в рот хлебные корки.
И вот он снова стоит у меня в головах. Взглянуть на человека, чьей волей я прикована цепями в клетке, мне не удавалось почти никогда.
Снова в рот ткнулся наконечник бурдюка. Глотнув воды, я торопливо прошептала:
— Пожалуйста, хозяин, можно рабыне говорить?
— Да, — ответил он.
— Выпусти меня из этой клетки! — взмолилась я. — Отправь на палубу. Что угодно буду делать!
— Ты рабыня, — отрезал он. — В любом случае будешь делать что угодно.
— Да, хозяин, — простонала я. Что правда, то правда. Мне ли с ним торговаться? Все, что может дать рабыня, хозяин получит от нее, стоит проронить лишь словечко, бросить лишь взгляд.
— Открой рот!
— Выбери меня следующей на забаву матросам! — попросила я.
— Нет, меня! — вступила моя соседка.
— Я — рабыня для любовных утех.
— Я тоже, хозяин, — не отставала соседка слева.
Губ коснулась ложка. Я открыла рот. Соль.
— Каждую из вас, — сказал он, — по очереди выведут на палубу на пол-ана.
— Спасибо, хозяин!
Он сунул мне в рот кусочек тоспита. Дверца захлопнулась. Я впилась зубами в тоспит. Горький, но сочный. С каким наслаждением впитывала я каждую каплю! Смаковала, растягивала подольше. Вот уже и кормежка закончена, и люк закрылся, снова трюм погрузился во тьму, а я все высасывала по капельке горький сок.

Откинув голову, я упивалась свежестью ветра и лучами солнца. Как живителен воздух Тассы, как невероятно ярки небеса!
Этим утром, привязав за лодыжки, меня выпустили из клетки, дали ведро и тряпку и отправили мыть пол под помостами. Четыре раза накатывала рвота, я теряла сознание, но каждый раз за веревку меня вытягивали из-под помоста, приводили в чувство и заставляли снова взяться за работу. Дважды отведала я плетки. Потом вместе с еще четырьмя девушками мы ведрами вычерпывали скопившуюся под съемной деревянной решеткой трюмную воду.
А уж потом нам позволили подняться на палубу, вытряхнуть мусор и вылить воду. После этого мы вымылись, как могли, морской водой и щетками. Чистоту на палубе поддерживают девушки из палубных клеток. Им разрешается даже мыть голову. Тем же, кто внизу, милосердия ради головы обривают. Сбривают и все волосы на теле — чтобы не заводились корабельные вши. Итак, мы вымылись, после чего нас связали и позволили немного размяться. А остальное отведенное нам время — почти пол-ана — мы провели на цепи, стоя на коленях, с руками за спиной.
На побережье, в Шенди, меня привез на тарне Теллиус, вассал леди Элайзы из Ара. Порт этот пользуется дурной славой. Здесь нашли себе пристанище известные своей жестокостью черные работорговцы из Шенди — на счету у их лиги немало ограблений морских судов. Но это еще и свободный порт. Управляют им черные торговцы. Здешняя отличная гавань и рынки на северном и восточном островах привлекают толпы торгового люда. Кое-кто считает, что торговцев Шенди и лигу черных работорговцев связывает соглашение, однако немногие из тех, кто отважились говорить об этом вслух, остались живы. В доказательство — если только это можно рассматривать как доказательство — существования такого соглашения приводят то, что черные работорговцы не нападают на суда, идущие в Шенди или к нему. Обычно они орудуют севернее, а в Шенди возвращаются как в родной порт. Корабль, на котором оказалась я, — грузовое судно «Облака Телнуса» — приписан к Косу, но, согласно судовым документам, может беспрепятственно проходить по водам Шенди. Длина судна примерно сто двадцать футов, ширина по центру корпуса около двадцати. Судно двухмачтовое, со стоячим такелажем. Есть и весла, но ими в основном пользуются при входе в бухту и на выходе в открытое море. В отличие от длинных (боевых) кораблей круглые (торговые) суда ходят, как правило, под парусами. «Облака Телнуса» — судно среднего класса. Нижний трюм вместил бы, пожалуй, несколько тонн груза. По-моему, красивый корабль (если, конечно, не брать в расчет его жуткий трюм). Особенно хорош под парусами. Как и у большинства кораблей на Горе, паруса латинские, треугольные. Порт нашего назначения — Телнус, столица острова Кос, одного из двух крупнейших на Горе приморских убаратов. Лежит Кос к северу от Тироса и к западу от Порт-Кара, расположенного в заливе Тамбер — продолжении дельты Воска. На Косе четыре крупных города: Телнус, Селнар, Темос и Джед. Самый большой — Телнус, в нем самая лучшая гавань. Правит на Косе убар Луриус из Джеда. Второй из крупнейших приморских убаратов Гора — Тирос, столица его — Касра. Еще один крупный город — Тентиум. Во главе Тироса стоит убар Ченбар. Родом он из Касры. В народе, я слышала, его называют Морским Слином. Несколько лет назад Тирос и Кос, объединив свои флотилии, вступили в войну с Порт-Каром, но потерпели поражение в грандиозном морском сражении. Но Порт-Кару все же не хватило военной мощи, чтобы закрепить победу. Так по сей день Тирос и Кос находятся в состоянии войны с Порт-Каром.
Палуба подо мной белая, гладкая. Выдраена до блеска. Стоя на коленях, волоча сковывающие щиколотки кандалы, ее регулярно моют и скребут рабыни из палубных клеток.
Я взглянула вдаль. Какое ясное небо! Хорошо на палубе! — Ну и уродина ты, трюмная! — бросила мне сидящая в тесной клетушке девушка.
Я обернулась. Золотисто-каштановые волосы; как и все девушки на «Облаках Телнуса», обнаженная. На рабских судах носить одежду невольницам не разрешается. Сидит, подтянув к подбородку колени. В такой крошечной клетке не вытянешься.
Я не дала себе труда отвечать. Обрили бы ей голову — тоже не была бы такой уж красавицей! Вот бы встать над ней надсмотрщицей с плеткой в руках, когда она драит палубу! Сразу поубавилось бы наглости.
С вершины второй мачты, той, что повыше, раздался крик впередсмотрящего. Парус увидел. Сообщает, с какой стороны. Мне с палубы не видно. По левому борту помчались матросы, полезли на мачты. Капитан торопливо отдавал команды.
Взявшись за расположенные у кормы направляющие весла, двое матросов спешно разворачивали судно вправо.
Другие, бросившись к бортам, вставляли в уключины боковые весла.
Еще один принялся считать, задавая ритм гребцам. По палубе сновали люди — хватались за веревки, привязывали незакрепленный палубный груз, тащили оружие, песок, воду, задраивали люки.
«Что стряслось?» — сгорая от любопытства, беспомощно гадала я. В этой всеобщей суматохе от меня никакого толку.
Конечно, воды Тассы бороздит множество кораблей. Встречаются и пиратские. Между Косом и Аром, я слышала, идет война: все никак не урегулируют проблемы, связанные с пиратством на Воске. Но Ар выхода к морю не имеет, хотя его речные суда патрулируют Воск. Может, встречный корабль из Порт-Кара? Или из какого-то северного порта? А может, даже из Торвальдсленда.
Кандалов мне не снять. На лодыжках, запястьях и животе — цепи, скручены так, что с колен не подняться. Как быть? Захватят пираты наше судно — мы, рабыни, тоже попадем к ним в лапы, станем прелестным трофеем, беспомощные, нагие — славная добыча для победителей. Надеюсь, им захочется позабавиться с нами. А если нет — полетим за борт. Поневоле захочешь быть желанной!
— Рабынь в трюм! — приказал кто-то из главных.
Схватив за руки, нас пятерых поволокли по палубе. Люк в рабский трюм открыт. О ужас! Моих сестер-невольниц как попало швыряют вниз! «Нет!» — закричала я. Но вот швырнули в люк и меня, и, скованная цепями, ударяясь о ступени, я кувырком полетела к подножию лестницы. Все бока отбила! «Не надо!» — донеслось сверху. Вслед за мной в трюм приказали спускаться рабыням из палубных клеток. «Ну и запах!» — скривилась одна из них и тут же кубарем полетела в распахнутый люк. Теперь внизу вместе с нами еще двадцать девушек с палубы. Тяжелый люк захлопнулся. В темноте завизжали рабыни. Лязгнула задвижка, защелкнулись два мощных замка.

Глава 17. НА ПРИВЯЗИ

Тяжелая дверь отворилась.
Вошло несколько человек, один нес лампу.
Комната низкая, длинная и широкая, потолок поддерживает множество квадратных деревянных столбов. Стены и пол — каменные. Похоже на пакгауз, кажется, где-то у воды. Не знаю. В мешке, связанную, с кляпом во рту, меня привезли сюда на лихтере с пиратского корабля.
Я здесь уже четыре дня.
Где же я оказалась?
На животе у меня — рабский медальон, на шее — цепь.
Медальон висит на железном обруче, который застегивается на талии. К обручу скользящими кольцами прикреплены наручники. Со стороны спины к обручу тоже приварено кольцо — зацепив за него карабин, рабыню можно прикрепить к стене или еще к чему-нибудь, можно и просто пропустить сквозь него цепь. Запястья схвачены наручниками.
Я сижу на соломе, подтянув к подбородку колени.
На шее — стальной ошейник, сквозь него продета длинная цепь. Еще одной цепью он прикреплен к стене. Соединяющая ошейники цепь довольно длинная — больше сотни футов. Здесь, на моей половине комнаты, прикованы к стене еще сорок — пятьдесят девушек, еще столько же — у противоположной стены. Неопрятная комната пропитана запахом прелой соломы. С непривычки кажется, что от крошечной лампы в руках вошедшего льется ослепительный свет.
— Которые из этих рабынь с «Облаков Телнуса»? — внушительного вида великан в плаще и шлеме обратился к одному из своих четырех спутников — низкорослому, заплывшему жиром человечку, держащему лампу, облаченному в белое с золотом платье торговца.
— Здесь таких, конечно, нет, благородный господин, — отвечал торговец.
— Всем известно, — настаивал высокий (видно, старший у них), — что ты связан с черными работорговцами.
— Ничего подобного! — вскричал коротышка. Высокий взглянул с угрозой.
— Может быть, благородный господин хочет золота? — осведомился торговец. — Много золота!
Высокий протянул руку.
Толстяк высыпал золото ему на ладонь, уточняя: «Вдвое против обычного».
— Которые из этих рабынь с «Облаков Телнуса»? — бросив золото в сумку, загремел высокий.
— Их здесь две, — вздрогнув, прошептал толстяк.
— Покажи!
Коротышка засеменил вперед и остановился передо мной и девушкой с золотисто-каштановыми волосами, что сидела в клетке на палубе. Мы были прикованы бок о бок. У нее — обычное клеймо «кейджера». У меня — «дина». Мне стало не по себе. Наверняка и ей тоже. Встать на колени перед мужчинами мы не могли, не пускала цепь.
— Вы обе с «Облаков Телнуса»? — спросил высокий.
— Да, хозяин, — ответили мы.
Не скрывая раздражения, он присел рядом. Один из его спутников одет в зеленое — значит, лекарь. Высокий внимательно рассматривал нас. Мы, нагие, отвели глаза. Пахло соломой.
— Ключ от наручников, — потребовал высокий. Торговец протянул ключ.
— Оставь лампу и исчезни, — приказал высокий. Передав ему лампу, перепуганный коротышка торговец бросился вон.
Присев на корточки, мужчина завозился около моей соседки. Послышался звук открываемых наручников.
— Проверим тебя на покс, — пробормотал он. Девушка застонала. Я от души надеялась, что на борту «Облаков Телнуса» зараженных поксом не было. Эта болезнь передается с укусами вшей. Впервые покс появился в Бази года четыре назад. На два года торговцы закрыли порт. Года через полтора эпидемия угасла, выкосив окрестности к югу и востоку. Как ни удивительно, встречаются люди с иммунитетом к поксу. Некоторые выздоравливают после изнурительной болезни. У остальных же покс протекает быстро, страшно и приводит к летальному исходу. Потомкам выживших полностью или частично передается иммунитет к этой страшной болезни. Заразившихся поксом рабов часто, не мудрствуя лукаво, просто убивают. Многие считают, что обуздать эпидемию в окрестностях Бази удалось именно благодаря уничтожению инфицированных рабов.
— Не та, — разочарованно проговорил лекарь и пристально взглянул на меня.
— У меня нет покса, хозяин? — спросила девушка.
— Нет, — раздраженно буркнул лекарь. И чего он злится? Высокий защелкнул на запястьях девушки наручники.
Мужчины сгрудились вокруг меня. Я прижалась к стене. Освободив от наручника мое левое запястье, высокий вытянул мою руку и повернул внутренней стороной вверх.
Ясно, покс тут ни при чем, его уже два года и в помине нет.
Какой-то прозрачной жидкостью лекарь протер мне кожу на руке. Вдруг, к моему ужасу и восторгу мужчин, на внутренней стороне локтевого сгиба как по волшебству проступила надпись — тоненькие ярко-красные буквы. Я знала, что там написано. Мне сказала моя хозяйка, леди Элайза. Надпись проста. Всего два слова: «Это она». Ее нанесли на мою руку тоненькой кисточкой, тоже прозрачной жидкостью. Оставшийся на коже влажный след подсох и исчез. Мне и не верилось, что метка сохранилась. Но теперь, под действием какого-то реактива, она проступила — четкая и ясная. Мгновение спустя, капнув на тампон из другой склянки, лекарь снова мазнул мне руку — как по волшебству надпись растаяла. Невидимое пятнышко растаяло. На всякий случай проверили: еще раз капнули первый реактив. Ничего. Химическое клеймо, которым леди Элайза, моя хозяйка, пометила меня для своих агентов, исчезло. Лекарь еще раз протер мне руку, удаляя остатки реактивов.
Мужчины обменялись довольными взглядами.
На мое левое запястье вновь надели наручник.
— У меня нет покса, хозяин? — спросила я.
— Нет, — ответил лекарь.
Вынув из сумки грифель, высокий нацарапал на левом плече моей золотистоволосой соседки какое-то слово и объявил:
— Твое имя — Нарла.
Это, наверно, он и написал на ее плече.
— Да, хозяин, — ответила она. Повернувшись ко мне, он надписал и мое плечо.
— Ты — та самая, Йата.
— Да, хозяин.
Надпись будет красоваться у меня на коже, пока не смоют. Мужчины поднялись на ноги и вышли. У дверей топтался торговец.
— За такое наказывают, — предупредил его высокий.
— Не губите, господа! — захныкал тот.
— Еще золото есть?
— Да-да, господа! — оживился торговец.
Дверь закрылась. Комната снова погрузилась в темноту. Кожу еще саднило от острого грифеля. Значит, на мне написано «Йата». Теперь меня зовут Йата.

— Имя? — спросил мужчина золотистоволосую.
— Нарла, — ответила она, — если хозяину будет угодно.
— Годится, — кивнул он. — Имя? — это уже мне.
— Йата, если хозяину будет угодно.
— Годится.
— Ко мне они попали от достойного работорговца, Александра из Телетуса, — тараторил торговец, — только бумаги затерялись в дороге.
— Я беру обеих, — объявил мужчина. Долго торговаться он не стал, и вскоре мы с Нарлой уже стояли за стенами длинной низкой комнаты, в коридоре. На шеях — связанные друг с другом поводком кожаные ошейники, в середине поводка — ручка. Схваченные наручниками руки — за спиной.
— Далеко ли до Телнуса, хозяин? — спросила я.
— Вот дура, — буркнул он, — ты уже в Телнусе.
— Зачем ты купил нас, хозяин?
— Будете работать у меня в заведении, пату подавать. Нарла застонала.
Я улыбнулась.
— Хозяин, позволено ли будет спросить, как называется твое заведение?
— Самое лучшее в Телнусе, — похвастался он.
— Да, хозяин?
— А называется «Чатка и курла».
— Спасибо, хозяин.
На Нарлу накинули плащ и колпак, завязали под подбородком. Теперь не увидит, откуда ее забирают. Полы плаща подоткнули под подбородок. Плащ короткий, с четырьмя овальными вырезами. На ткани — какая-то надпись. Наверняка реклама «Чатки и курлы». Надели колпак и плащ и на меня. Ничего не видно. Подол болтается высоко, открывает ноги. В вырезах гуляет ветерок. Хозяин потянул за привязь. Я послушно пошла следом.
Вот я и в Телнусе.

Глава 18. МЕШОК

С подносом над головой я осторожно ступала между столами.
«Чатка и курла» — большая таверна. Четыре этажа, широкий двор, полы деревянные. Здание опоясано округлыми террасами шириной футов по двадцать, над террасами — два округлых балкона, каждый шириной около десяти футов.
Сегодня у нас людно.
С потолков и с крыш балконов на цепях свисают тусклые каретные фонари из красного стекла.
В таверне шумит толпа.
По деревянным пандусам слоняются клиенты, снуют рабыни. Задевая их в толкотне, стараясь не опрокинуть поднос, я пробираюсь ко второму балкону. В «Чатке и курле» много девушек — больше сотни. Я осторожно поднимаюсь по выложенному через каждые двадцать дюймов поперечными перекладинами наклонному пандусу.
В каком-то из альковов вскрикнула девушка.
Талия крепко обтянута красным шнуром — курлой. Узел над левым бедром развязывается легко — одним рывком. Поверх курлы вдоль тела и дальше, между ног, к спине, тянется чатка — узкая, дюймов шесть, полоска черной кожи. У облаченной в чатку и курлу девушки хорошо видно клеймо — на правом ли оно бедре или на левом. Еще на мне надет калмак — черный кожаный жилет без рукавов. Один из гостей, мимо которого я пыталась прошмыгнуть по пандусу, распахнул его. Я беспомощно застыла, держа над головой поднос. Держа жилет нараспашку, мужчина дважды поцеловал меня, приговаривая: «Ах ты красотка!» — «Если позволишь, девушка будет рада доставить тебе удовольствие в алькове», — проговорила я. Так нас учили, этого от нас ждут, но мой ответ был не лишен подлинной искренности. Несколько дней назад, когда меня впервые отправили обслуживать гостей «Чатки и курлы», этот мужчина уже обладал мною. О, он хорошо знает, как взять от беспомощной прекрасной рабыни все!
— Позже, рабыня, — сказал он.
— Да, хозяин, — шепнула я в ответ и пошла дальше.
Кроме курлы, чатки и калмака на мне эмалевый турианский ошейник, с него на золотых цепочках свисают пять черных, покрытых эмалью колокольчиков, такие же колокольчики — на черном, покрытом эмалью ножном браслете. Обритые перед плаванием волосы еще короткие, но начинают отрастать. Голова повязана чем-то вроде платка — курой. По прибытии в «Чатку и курлу» нас с Нарлой принялись мыть и скрести — смывали корабельных вшей, остатки въевшейся в кожу за время плавания грязи. Зацепив за правое ухо, рабыни окунали наши головы в ванну с уничтожающим вшей раствором, а мы крепко зажмуривались и старались не открывать рта. Потом нам позволили вымыться самим. Не припомню, чтобы мытье когда-нибудь доставляло мне такое удовольствие.
— Паги! — потребовал сидящий на первом балконе гость.
— Сейчас позову рабыню, хозяин. — Я спешила на второй балкон, на четвертый этаж.
По ведущему к верхнему балкону пандусу навстречу мне спускалась Нарла.
— За шестым столом на первом балконе требуют паги, рабыня, — бросила я ей.
— Принеси сама, рабыня.
— Я занята, рабыня.
— Плохо, рабыня.
— У него плетка, — предупредила я.
Она побледнела. Кое-кто из гостей приходит в таверну с плетками. К краю каждого стола прибит на ремне наручник. Если гость недоволен, девушку тут же поставят об этом в известность. Так что мы старались вовсю. Я улыбнулась, провожая взглядом Нарлу: что было духу бросилась вниз по пандусу за пагой. На корабле, сидя в клетке на палубе, она обидела меня. Обозвала уродиной, трюмной девкой. Разве я виновата, что обрили голову? Что я теперь ни блондинка, ни брюнетка, как она? Эти цвета ценятся больше всего. Ничего, вот станут мои волосы опять темными и блестящими — буду не хуже ее. И уж почти наверняка наслаждения хозяину смогу доставить больше.
, Стоя на коленях у стола на втором балконе, я поставила поднос на пол и не мешкая принялась услужливо расставлять на столе его содержимое: мясо, сыр, соусы и фрукты, вина и орехи.
— Желают ли хозяева еще чего-нибудь от Иаты, своей рабыни?
— Ступай, рабыня, — раздался женский голос. Разодетая в пух и прах, укрытая покрывалами, у стола в сопровождении эскорта стояла на коленях свободная женщина. Ее спутники, скрестив ноги, сидели позади. Иногда свободные женщины со свитой появляются в «Чатке и курле». Голос какой-то недовольный.
— Да, госпожа, — прошептала я и, подхватив поднос, понуро удалилась. Не будь с ними женщины, мужчины из ее свиты, пожалуй, пожелали бы от Йаты, своей рабыни, чего-то еще. Иногда, к раздражению прочих клиентов, меня, приберегая «на потом», пристегивают наручником к столу.
Подойдя к перилам, я взглянула вниз. Футов двадцать пять высота, а то и больше. Среди столов извиваются танцовщицы. Их в «Чатке и курле» несколько. Иногда самую искусную выставляют в центр зала, туда, где на темно-красном деревянном полу выкрашен желтым круг.
Мужчины входят, выходят. Я, держа в руках поднос, стою у перил.
Никто меня не ищет. Почему? Просто еще одна ничтожная кабацкая рабыня. Служу гостям, как и остальные, всем без разбора, выполняю малейшие прихоти.
Я заскользила глазами по росписи стен. Похоже, равнины Турий. А может, земли кочевников. Сцены охоты, набег на караван, укрощение рабыни; огромные стада босков, вереницы кочевых кибиток; стены и башни Турий, всадники на холме смотрят в сторону города. Да и подающие пагу девушки одеты как рабыни всадников-копьеносцев — в роскошную шелковистую кайлу. Под такой одеждой не спрячешь оружие, девушка вся как на ладони, от глаз хозяина ничего не утаить.
Внизу, на первом этаже, разгорелась драка — двое мужчин повздорили из-за Лиразины, очаровательной изящной блондинки, рабыни из Телетуса. Перепуганная насмерть девушка съежилась у самых их ног. По знаку владельца таверны Ауре-лиона к дерущимся бросился Страбо, управляющий первого этажа, и принялся разнимать. Оба задиры вцепились в него. Послышались звуки рвущейся одежды. Кинулся в гущу схватки и здешний работник, которого, как Брена Лурта в арском «Ошейнике с бубенцом», держали в таверне на подхвате. Ввязались и еще двое клиентов.
— А ну дай ему! — подзадоривали зрители. Отчаянно визжала девушка.
А ведь в такой свалке, подумывала я иногда, можно и сбежать. Да нет, не выйдет. Хоть двери в большинство таверн всегда открыты и девушке ничего не стоит просто выскользнуть на улицу, ей все равно не скрыться. Вся ее одежда — ошейник, клеймо да лоскут шелка, лишь покажись на люди — тут же вернут хозяину, а может, предпочтут оставить себе. Побег для рабыни Гора — дело гиблое. Облаченных в груботканые туники рабынь нередко посылают с поручением — поодиночке, без охраны. И всегда они возвращаются к хозяевам. Некуда им больше идти. Часто, если хозяин у девушки неплохой, она готова сквозь какие угодно тяготы и лишения пройти, лишь бы вернуться к зверю, которого, сама того не желая, любит всем своим существом. Девушки часто питают к хозяевам беззаветную любовь. Но «Чатка и курла» от большинства таверн отличается. Двери здесь нараспашку не держат. Девушка даже на порог не может выйти, воздухом подышать. Двойные железные ворота открыты только для свободных. И еще одно сдерживает: за попытку побега сурово наказывают. Первый раз — жестоко избивают, второй — перерезают подколенные сухожилия, и тогда несчастная на всю жизнь остается калекой, ни на что она больше не годна, разве что служить жалким, устрашающим примером своим сестрам-рабыням, чтобы и думать не смели о побеге.
Самая любопытная из слышанных мною историй о побегах связана, однако, с некой таверной, столь же закрытой, как «Чатка и курла». Там, улучив момент, когда всеобщим вниманием завладела такая же, как в нашей таверне, драка, одна сообразительная рабыня накинула на шею свободной женщине ремень и затащила ее в альков. Скрутила, связала, сунула в рот кляп и раздела. А потом, якобы досадуя на разбушевавшихся гуляк, под шумок отправилась к воротам и вышла вон. Только вот на свободе ей удалось пробыть лишь несколько часов. Увидев на улице свободную женщину без свиты, городская стража бросилась ей на помощь, намереваясь в целости и сохранности препроводить домой. Задав ей пару вопросов, стражники тут же сообразили: что-то не так. Пригласили другую свободную женщину, та сняла с нее покрывала. Уши проколоты! Стражникам пришлось отвернуться, а женщина расстегнула на ней платье, оголив плечи. Ошейник! А на нем, разумеется, имя хозяина. К нему-то ее тут же и отправили — пусть наказывает. Но самое интересное — дальше. Свободная женщина, раздетая, связанная, с кляпом во рту, осталась в алькове. Перед тем как уйти из таверны, рабыня, прикрывая отход, повесила на альков табличку: «Возьмите меня, хозяева». Случается, провинившуюся девушку в наказание привязывают в алькове для всех желающих. Некоторые из клиентов, желая сделать хозяину таверны одолжение, приходили в альков и, не отвязывая несчастную беспомощную женщину, забавлялись с ней, в темноте не разглядев, с кем имеют дело. В Аре разразился шумный скандал. Посмевшую так надругаться над ней рабыню собирались пытать и публично посадить на кол, но, ко всеобщему удивлению, за нее вступилась сама обиженная, прося ограничиться хорошей поркой. Идя навстречу воле свободной женщины, так и сделали. На глазах у изумленных сограждан к прикованной на цепь рабыне, на коленях возносящей хвалы милосердной госпоже, подошла сама госпожа, стала рядом на колени, поцеловала и отошла прочь. Говорят, после этого та свободная женщина забыла покой, стала бродить по высоким мостам. Однажды, увидев пролетающего на тарне чужака, за которым вдогонку летели стражники, она смело сорвала с лица покрывало и, словно умоляя, высоко, до самого бедра обнажив левую ногу, подняла подол платья. Облетев вокруг нее, всадник смилостивился. Говорят, она кричала от радости, когда он затягивал на ее теле сброшенную сверху кожаную петлю. Сдернув с моста свою добычу, наездник улетел. Спустя какое-то время, когда его город заключил мир с Аром, он вернулся, а с ним — прелестная рабыня, некогда — свободная женщина Ара. Каких только оскорблений не наслушалась она от взбешенных бывших землячек! А ей, казалось, и дела не было. Она сделала выбор. Любить хозяина, служить ему — видно, сочла эту долю ничуть не менее достойной, чем, подавляя чувственность, напропалую соперничать со свободными дамами. И любовь, и свобода — все имеет свою цену. Кто-то из женщин выбирает свободу. Кто-то — любовь. Так пусть же каждая выбирает по себе.
Левое запястье дважды обвила кожаная петля, накрепко затянулась.
— Хозяин? — обернулась я.
Тот, что целовал меня на пандусе, распахнув калмак. Не скажу, что мне было неприятно его видеть, чувствовать на руке его ремень.
— Иди в альков, — велел он. Я поставила поднос на полку. Внизу все бушевала драка. Он потянул меня за ремень к утопленному в стене на уровне верхнего балкона алькову. Снизу доносился грохот. Дерущихся уже несколько. Повинуясь приказу Аурелиона, пытаясь отвлечь, утихомирить толпу, заиграли музыканты. Наверно, в центре зала появилась танцовщица. Обычно такие драки прекращают, растаскивая буянов и выделяя каждому девушку на ночь. Надо полагать, одному достанется Лизарина, другому — девушка еще красивее, так что оба будут довольны. Но на этот раз такая тактика не сработала. Внизу послышался звук бьющегося стекла.
— Сюда, — указывая на альков, сказал мужчина.
Сняв с меня ремень, он зашагал позади. Я поднялась на пять ступенек и вползла внутрь.
По-моему, никто и не заметил, что он увел меня. Все взгляды были прикованы к драке.
Пробравшись в глубину алькова, я повернулась к тому, кого, поскольку на меня пал его выбор, мне назначено ублажать.
Повернувшись спиной, он задернул кожаные занавеси алькова, скрепив их ремнями с пряжками, чтобы снаружи не беспокоили.
Повинуясь его жесту, я сняла все, что на мне было, даже куру с головы. Затем, тоже жестом, он велел мне подползти ближе и встать на колени к нему спиной. Я так и сделала и тут же почувствовала, что он связывает мне руки за спиной.
— Хозяин? — пролепетала я.
— Не поворачивайся!
— Да, хозяин.
Зашуршала кожа. Похоже, вынимает что-то из-под туники, ц тут в рот мне ткнулся вшитый в рабский колпак кляп, на щее затянулись завязки. Все произошло очень быстро. Я и пикнуть не успела. Потом колпак затянул голову, под подбородком застегнулась пряжка. Толчок — и я повалилась на меха. Он связал мне лодыжки. Отбросил меха в сторону и, сложив меня чуть ли не пополам, запихнул в мешок. Подтянул края, затолкал внутрь голову, стянул ткань поверх нее и со щелчком захлопнул замок.
Потом — вот странно! — послышался звук открываемой двери, скрытой, по всей видимости, за занавесом в глубине алькова. Мужчина поднял мешок, протащил по деревянному полу, взвалил на плечо и стал спускаться по лестнице.
Я извивалась что было сил, но куда там! Видимо, силой моего похитителя природа не обидела.

Глава 19. Я НАНИЗЫВАЮ БУСЫ И ЗАБАВЛЯЮ МУЖЧИН

Я стояла на коленях.
С лодыжек и запястий сняли путы.
Отстегнув пряжку, с головы стянули рабский колпак. Я вижу! Кожаный колпак свисает на грудь на тесемках кляпа. Тесемки ослабли. Мужская рука вынула кляп, расправила его — чтобы просушить. Как только изо рта вытащили кляп, меня едва не вырвало. Откинув голову, я глубоко дышала. Один из мужчин, взяв колпак и кляп, сунул их в сумку на поясе. Двое других возились вокруг меня. Еще двое стояли поблизости. Стоящий слева обеими руками взял меня за левое запястье, тот, что справа — за правое. Рывком они подняли меня на ноги.
Кроме покрытого эмалью черного ошейника с колокольчиками и такого же ножного браслета, на мне никакой одежды. Я разделась в алькове «Чатки и курлы», такой меня и притащили сюда. Лицо под колпаком раскраснелось. От долгого пребывания в жарком и влажном мешке тело обсыпало потницей.
По бокам от меня — двое мужчин, держат за руки. Мы — в освещенном факелами просторном коридоре. Длинный — ярдов сорок — узкий красный ковер ведет к белой двустворчатой двери. У двери — двое стражников в шлемах и с копьями. По обе стороны двери на стене висят щиты и перекрещенные копья.
Глядя на высокую дверь, я поежилась. На запястьях сжались мужские ладони.
— Пошли, животное, — пролаял один.
— Да, хозяин.
Держа за руки, меня повели к огромной двери. Страшно! Там, должно быть, соратники моей хозяйки, леди Элайзы из Ара. Думают, у меня для них послание. А у меня нет ничего. Будут разочарованы. Разгневаны. К рабыне, вызвавшей недовольство, мужчины Гора не знают снисхождения. Только бы не изуродовали! Не пытали бы! Не убили бы! Я ни в чем не виновата! Буду в ногах валяться, может, просто высекут!
Стражники в шлемах распахнули дверь. Я упала на колени.
— Целуй пол, рабыня, — приказал один из моих спутников.
Высоко подняв мои руки, меня наклонили к полу. Я коснулась губами плиты. Потом резким рывком меня снова подняли на ноги. Дивная комната! Потолок высокий, как во дворце. Пол выстелен глянцевыми пурпурными плитами, крупными, сверкающими. К потолку вздымаются изящные белые колонны. Ниспадают золотистые драпировки. Меня подвели к помосту, на котором, откинувшись на подушки, возлежал тучный гигант. Испещренное пятнами вина и жира белое одеяние оторочено золотым кружевом. Лицо грубое, жесткое, выщипанный пинцетом подбородок изрыт ямками. Лысеющая голова увенчана короной из листьев винограда — знаменитого винограда Та с террас Коса. Умен, тщеславен, силен и жесток.
Передо мной, у подножия помоста, — низенький столик, на нем — нити и чашки с бусинками, деревянными рабскими бусинками разных цветов, множества разных цветов.
Низкий деревянный столик, бусинки в чашках! Меня охватила дрожь. Я была здесь! Стояла на коленях — в этой самой или похожей комнате, тогда, во сне, что привиделся мне в Табучьем Броде. Неужели я когда-то здесь была? Или в каком-то похожем месте? Или это просто сон, игра воображения? Этот сон казался таким реальным! Что это — затаенные воспоминания или предчувствие? Нет, прочь эту чушь! Но какое жуткое, сверхъестественное сходство!
Один из стоящих рядом мужчин поднял плеть. Что за наваждение! И это было во сне!
Знаю, сейчас мне зададут вопрос: «Что это?»
— Что это? — спросил мужчина.
— Плеть, хозяин. — Я знала, что так отвечу.
— А кто ты?
— Рабыня, хозяин.
Закричать бы: «Не знаю я ничего ни о каком послании, не знаю, что вы ищете!» Закричать бы: «Я всего лишь рабыня, я ничего не знаю! Лишь о милосердии молю!»
— Повинуешься? — спросил голос.
— Да, хозяин.
Меня била дрожь. Все это уже было, тогда, во сне! Нет, не верю, что сон вещий. Скорее всего, непонятно каким образом всплыло воспоминание о некоем ритуале, в котором мне уже доводилось участвовать.
Я отдернула голову, боясь прижаться губами к плетке.
Кажется, мужчина озадачен. Но, словно так велит его долг, сердито ткнул плетку к моим губам. Перечить? Еще чего! Обмотанные вокруг рукоятки кожаные плети больно впивались в губы. На языке — вкус крови. От прижатой наискось ко рту тяжелой плетки больно зубам.
— Целуй плеть, рабыня!
Я целую плеть. Молчание.
— Кто приказывает мне? — спрашиваю я. Тот, кто сочинил весь этот ритуал — кто бы он ни был, — безусловно, достоин уважения. Мой вопрос — из тех, каких рабыни, как правило, не задают. Слишком дерзок. Захочет хозяин — скажет девушке, кто отдает ей приказы, не захочет — не скажет. Она должна знать одно: она — рабыня. Ее дело — повиноваться. Но неуместным вопрос не кажется. Стороннему наблюдателю он даст понять: рабский ошейник для девушки внове, она еще не успела уразуметь, что за такие вопросы полагается плетка. Еще одна тонкость: в вопросе не было обращения «хозяин».
Тучный перевел глаза на двух стоящих рядом помощников в шлемах. Те переглянулись.
Меня опознали по непривычному вопросу. Утвердятся ли они в своем мнении, будет зависеть от следующих фраз.
— Тебе приказывает Белизариус, рабыня, — ответил он. Бе-лизариус. Настоящее это имя или вымышленное, для контактов?
Во всяком случае, несомненно одно: это и есть контакт. Это и есть та самая таинственная личность, с которой меня должны были связать, тот, кому я должна передать некие сведения.
Но я же ничего не знаю! Меня сверлил взгляд крошечных, утопающих в жирных складках глазок.
— Каков приказ Белизариуса, хозяина рабыни? — Я едва слышала собственный голос.
— Он прост.
— Да, хозяин.
— Нанижи бусы, рабыня.
— Да, хозяин.
Странное чувство нахлынуло на меня. Я сознаю, что делаю, безусловно, сознаю. И все же ощущение предопределенности не отступало.
Снова все — почти как в том сне.
Я потянулась к разложенным на столике нитям, к чашкам с бусинками.
Не знаю, почему первой я нанизала желтую. Но это так. Потом — голубую, красную и снова желтую. Я нанизывала бусы.

Завязав узелком конец нити, я протянула ее Белизариусу. Один из мужчин, бережно взяв нитку, положил ее на помост перед Белизариусом.
Я тряхнула головой. Удивительно: как только бусы были нанизаны, ко мне словно вернулось сознание. Свое предназначение — в чем бы ни состояла его суть — я выполнила. И словно очнулась ото сна.
Белизариус внимательно рассматривал лежащие перед ним бусы. Заполняя нить, я не однажды повторила порядок расположения цветов. Как и у большинства рабских бус, нитка длинная, можно дважды свободно обернуть вокруг шеи. На вид нанизанные мною бусы ничем не отличались от тысяч украшающих шеи рабынь бус.
Разглядывал бусы Белизариус недолго. Внезапно, стукнув по помосту огромным своим кулаком, он радостно вскричал: «Наконец-то! Наконец!»
Стоящие вокруг мужчины и не подумали спросить, что же за известие разглядел он в бусинках. Не стал пускаться в объяснения и Белизариус.
Вдруг к моему горлу скользнул нож.
— Убьем ее? — спросил стоящий за спиной мужчина.
— Нет, — ответил Белизариус. — Послание получено.
— А что, если попадет во вражеские руки?
— Не важно. — Белизариус взглянул на меня. — Нанижи бусы, рабыня!
Задрожав, я вдруг поняла — не могу. Не помню порядок.
— Не могу, хозяин, — пролепетала я. — Не убивай меня!
— Даже если и могла бы, — пояснил Белизариус, — послание им не разгадать. Да если бы и разгадали, не поняли бы смысла. — Он рассмеялся. — А если и поймут — будет слишком поздно. Враги уже ничего не успеют предпринять. Поймут только, что надвигается опасность.
Нож убрали. Я едва не упала без чувств на гладкие плиты.
— Кроме того, — Белизариус разглядывал меня, — леди Элайза хочет, чтобы эта штучка осталась у нее рабыней-служанкой.
— Держу пари, — вставил один из мужчин, — леди Элайза и сама в ошейнике голая неплохо бы смотрелась.
Мужчины расхохотались.
— Потом, может быть, — молвил Белизариус. — Когда сослужит свою службу.
Снова взрыв смеха.
Мне связали за спиной руки. Засунули в рот кляп от рабского колпака, крепко завязали сзади, пропустив тесьму между зубами. Я вздрогнула.
Связанная, с кляпом во рту, я смотрела на Белизариуса.
— Позабавьтесь с нею, а потом верните в «Чатку и курлу», — приказал он.
Расправив рабский колпак, мне натянули его на голову, подобрали под подбородком, чтобы не провисал, дважды обвили шею продернутым сквозь петли кожаным ремнем, затянули, застегнули пряжку и, схватив за лодыжки, потащили прочь.

Глава 20. МЕСТЬ РАБЫНИ

Поутру, за ан до полудня, я шла через верфи Телнуса, стараясь не наступать в лужи смолы на деревянных настилах. Вот у входа в бухту перерезают водную гладь ворота шлюза — огромные, пасанга два. В бухте не счесть суденышек. Тут и там под досками виднеются привязанные к сваям лодчонки. Туда-сюда снуют матросы, грузятся и разгружаются суда. Вот в величественном кресле восседает смотритель порта. Это он разрешает возникающие на причалах споры. Рядом — двое писцов и четверо стражников.
Ухмыляются. Улыбнулась им, проходя мимо, и я. Стражники хороши собой, а я — рабыня.
Но приставать к ним, зазывая в таверну, нельзя. Они на службе. Однажды такую ошибку я уже допустила. Тогда, держа за руки, мне отвесили пять плетей. Смотритель верфи был явно не в духе.
После того как послание было передано Белизариусу и со мной вдоволь позабавились его люди, меня вернули в «Чатку и курлу». Тот же человек, что унес меня оттуда, принес обратно — снова в рабском колпаке и в мешке протащил через ту же заднюю дверь алькова. В алькове освободил из мешка, развязал, снял колпак и вынул изо рта кляп. Потом наскоро овладел мною и вышел, как обычный клиент, отдернув кожаную занавеску. Я, голая, как была, осталась в алькове. Нацепила полагающийся в таверне костюм, заглянула за скрывающий заднюю стену алькова занавес. Коснулась кончиками пальцев прочной железной двери. Робко попробовала повернуть ручку. Заперто. Значит, закрыли за принесшим меня сюда мужчиной С моей стороны — никакой замочной скважины. Может, конечно, дверь с самого начала была открыта, а когда, неся меня в мешке, мой похититель вернулся и закрыл дверь, запор захлопнулся автоматически. Во всяком случае, теперь дверь закрыта, и мне ее не отпереть. Я опустила занавес. Тяжелые складки скрыли дверь. Ну, открыла бы я ее — все равно выйти не посмела бы. Вдруг меня увидят там, где мне быть вовсе не полагается? Даже не знаю, что со мной сделали бы. Куда бежать, куда идти? Нет на этой планете такого места. Я — рабыня. И, выйдя из алькова, я отправилась выполнять свои обязанности — разносить пагу. Кстати сказать, доставил меня к дому Белизариуса и потом снова к таверне, видимо, вовсе не тот, кто вынес отсюда и принес обратно. Меня несли, везли на лодке, потом — в повозке. С колпаком на голове, запрятанная в мешок, я потеряла чувство времени, а направление определить не могла и подавно. Из того, что удалось услышать, я заключила, что передававшие меня друг другу люди были в масках и изъяснялись знаками. Вряд ли и сам мой похититель толком знал, с кем имеет дело.
— Паги! — раздался мужской голос. Я бросилась выполнять заказ.
Теперь, когда послание передано, меня взаперти уже не держали. Как и прочим рабыням в «Чатке и курле», мне иногда, до наплыва посетителей, позволяли пройтись, завлекая клиентов для хозяина — Аурелиона из Коса. Колокольчики на ошейнике, колокольчики на ножном браслете, лоскут черного шелка. На шелке желтым — надпись. Нарла перевела мне: «Я — Йата. Возьми меня в таверне „Чатка и курла“. Босая, голова повязана платком — волосы еще недостаточно отросли.

Увидев матроса, я бросилась к нему, преклонила у его ног колени, ласково коснулась ладонями.
— Не желает ли хозяин паги?
— Пошла вон, рабыня, — буркнул он.
Я посторонилась, и он вразвалку, по-моряцки, зашагал дальше.
Я огляделась. Верфь загромождена ящиками и тюками. Занятых делом мужчин я не беспокоила. Отвлечешь от работы, примешься перебрасываться шуточками — недолго и схлопотать от старшего. Не раз меня ремнем прогоняли от рабочих подальше.
Плотно сдвинув колени, я присела на высокий ящик.
Море. Запах соли, парящие над бухтой чайки. На мне ошейник откровенное, притягивающее мужские взгляды платьице. Но меня это не печалило.
Когда несколько недель назад меня впервые послали на верфь, руки мои были скованы за спиной наручниками, и шла я вместе с другими девушками. Позже мне позволили ходить одной, но по-прежнему со схваченными за спиной руками; потом разрешили не убирать руки за спину, стали надевать наручники, соединенные легкой блестящей цепью длиной дюймов двадцать. Сколько хитростей, всевозможных соблазнительных уловок доступны скованной такой цепью девушке — не перечесть! Кое-что мне показали, что-то я изобретала сама, посвящая в свои тайны девушек из таверны. Без устали стараются рабыни стать еще прелестнее, еще привлекательнее и часто делятся друг с другом секретами красоты. Вот и я старалась, не упуская ни малейшей возможности, научиться дарить хозяевам больше наслаждения. Было время — мысль об этом пугала; не смея самой себе в этом признаться, я отчаянно пыталась выбросить ее из головы. Теперь же я признаю это с бесстыдной гордостью. Я стала рабыней. Однажды мне показали, как превратить цепь в уздечку для рабыни. Продев цепь между зубами девушки, мужчина придерживает ее за шеей, сцепив ей позади руки, и, словно взнуздав, управляет своей пленницей. А вот что придумала я сама: поцелуй через цепь. Схватываешь цепью его ногу с внутренней стороны бедра и начинаешь целовать от колена. Он чувствует цепь и твой рот, а ты целуешь его, покусываешь, поднимая цепь все выше. Поднимаешь, опускаешь, снова поднимаешь — пока не прикажет прекратить.
До моего уха донеслось звяканье цепей, свист плетки. Внизу тянулась вереница рабов — взятых в плен в сражении на Воске воинов из Ара. Оспаривая право торговать на западном берегу Воска, Кос вел войну с Аром. Рабов человек двадцать. В лохмотьях, руки в кандалах — за спиной, между шеями провисает тяжелая цепь.
— Побыстрей, слины! — прикрикнул человек с плеткой.
Вокруг — четверо стражников.
Один из мужчин упал, и тут же над ним взвилась плеть надсмотрщика. С трудом поднявшись на ноги, под палящим солнцем раб побрел дальше.
Их приведут на перевалочный пункт, там поставят рабские клейма и отправят на торговые галеры Коса. На военных судах гребцы обычно вольные, на торговых, как правило, но не всегда — рабы.
Страшное зрелище. Взмокших, закованных в кандалы мужчин погоняют плеткой. Горькая уготована им судьба. Тяготы и лишения, неподъемные весла, кандалы, плети, окрики надсмотрщиков, черный хлеб с луком, смрад, изнурительный труд на огромных галерах.
Вот и поделом! Ведь они же из Ара! Вспомнился Клитус Вителлиус. Поиграл со мной и бросил! Ненавижу! Как же я ненавижу его!
И все же этих, из Ара, жалко.
Они же — не Клитус Вителлиус.
Вот бы его на их место! Нет, он благородный предводитель воинов, ему ли марать себя в пустяковых стычках на Воске!
Узники из Ара скрылись в портовых дебрях. Я спрыгнула с ящика.
Если не приведу в «Чатку и курлу» клиента, Аурелион из Коса по головке не погладит.
На мне — ни наручников, ни цепей. Последние четыре раза меня отпускали на верфь без оков. Наверно, Аурелион мною доволен. Раз даже позволил мне ублажать его на ложе. Как гордилась я тогда! И как завидовали все остальные! Уж я из кожи вон лезла, чтобы ему угодить, и, кажется, недоволен он не остался. Перед тем как уйти, бросил передо мной на пол конфетку, которую я, благодарно выдохнув: «Спасибо, хозяин», подобрала, как водится в «Чатке и курле», губами. Конфетка оказалась твердая, очень сладкая. «Хозяин мною доволен!» — хвасталась я, показывая ее подругам-рабыням. «Мне однажды пять конфеток дал», — заявила Нарла. «Врешь!» — закричала я. Да хозяин ее ни разу даже к себе не подозвал! Мы бросились друг | на друга. Тима, старшая рабыня, разогнала нас плеткой.
Я оглядела верфь.
К причалу шел длинный корабль. Треугольный парус уже свернут на косой рее. Военный корабль Коса. К месту швартовки уже мчались девушки из таверны.
Бросилась вслед за ними и я.
Выстроившись в ряд, мы — девушек семь-восемь — встали на колени и принялись расхваливать свое заведение. Но никто из сходивших на берег с пожитками и оружием мужчин так возле меня и не остановился.
Оглядываясь, я поднялась на ноги. Кое-кто из офицеров и несколько матросов остались на корабле. Я отвернулась.
Мимо, неся на плече длинный, крепко завязанный мешок, прошел моряк. А мешок-то шевелится! Наверно, связанная женщина. Судя по очертаниям — голая. Интересно — рабыня или свободная? Мужчина с мешком сел в какую-то из бесчисленных снующих под мостками лодчонок.
Толкая тележку со шкурами морских слинов, прошли двое. Остро пахло специями от каких-то тюков.
Мужчина пронес шест, с которого свисали десятки косских угрей.
Перевалило за полдень, а я до сих пор не привела в «Чатку и курлу» клиента. Скоро возвращаться.
Пусть руки мои цепями не скованы, но цепи рабства я ощущала каждую секунду. Еще бы! Я одета как рабыня, на мне увешанный колокольчиками ошейник с именем хозяина, такие же колокольчики звенят на ножном браслете. И клеймо. Посылая девушек на верфь, хозяева почти ничем не рискуют. Здесь, на верфи, как и за запертыми воротами, они — рабыни. И если я вовремя не вернусь, плетей не миновать. Я — рабыня.
Полдень давно миновал. Плохи мои дела! До сих пор не привела гостя к столам Аурелиона. Полуголых рабынь в ошейниках посылают на верфь не воздухом дышать, а платежеспособных клиентов подыскивать.
Чуть распахнув шелковое платье, я встала на колени перед каким-то матросом, глядя на него снизу вверх и зазывая:
— Возьми меня в «Чатке и курле», хозяин.
Он пнул меня, да так, что я полетела на горячие доски.
— Я — Йата, — помчалась я к другому. — Пожалуйста, хозяин, возьми меня в «Чатке и курле».
Ударив тыльной стороной ладони, он отбросил меня с дороги. Я почувствовала вкус крови. Я поднялась на колени на шероховатых досках. Ушел! А бить-то зачем?
Встала. Огляделась. Огромный желтый щит на установленном в гавани высоченном столбе успел подняться доверху и упасть. У столба вился белесый дымок — разожгли костер. Щит поднимается и падает ровно в десять анов — полдень по-гори-ански. Одновременно у столба разводят костер с белесым дымом. В двадцать часов — в горианскую полночь — зажигают сигнальный огонь. По этим сигналам весь порт сверяет хронометры, устанавливает, с учетом таблиц приливов, графики движения судов.
Я готова была впасть в отчаяние.
Приближалась парочка: бородатый матрос и рыжеволосая рабыня. Я рассмотрела платье. Так, из «Тарны и шнурка». Таверна, с которой конкурирует «Чатка и курла».
Смело бросившись им наперерез, я встала на колени и подняла глаза на бородача.
— Йата усладит тебя лучше!
— Он мой! — держа матроса за руку, заголосила рыжеволосая.
— Захочет меня — я буду с ним, — не отставала я. — Пожалуйста, хозяин! — улыбнулась я мужчине.
Он переводил глаза с меня на нее. Видно, обе нравятся.
— Деритесь! — решил он наконец.
Рыжая с визгом бросилась на меня, опрокинула на доски кусалась, царапалась. Явно крупнее и сильнее.
За волосы меня не схватить — слишком короткие. Зато я, катаясь по доскам с ней в обнимку, дергала ее за волосы' запустив в шевелюру пятерню. Орудуя кулаками, она осыпала меня ударами по голове. Вот-вот выцарапает глаза! Впилась зубами в руку. Испуганно вскрикнув, я принялась защищаться, она же, ползая вокруг меня, лупила что есть мочи. Я откатилась, закрывая руками голову. Она снова бросилась на меня. Я отвернулась. Она пустила в ход ноги. Лягнула прямо в живот! Перехватило дыхание. Я судорожно хватала ртом воздух. Она навалилась сверху, оседлала меня — рукой не шевельнуть, правой рукой прижала голову, а левой высоко, как могла, оттянула ошейник. О ужас! Полетели в стороны колокольчики, ее зубы вот-вот доберутся до горла! Вдруг голова ее откинулась — выгибая ей спину, матрос оттянул стоящую на коленях фурию за волосы. А она не отпускала, все силилась взглянуть на меня.
— Ла кейджера, госпожа! — хрипела я. — Я рабыня!
Спору нет — она выиграла. Куда мне до нее. Скорчившись я судорожно переводила дух.
— Он мой! — зашипела она. Поверженная, я опустила голову.
А она вдруг вскрикнула от боли. Дернув за волосы, матрос швырнул ее к своим ногам.
— Ты моя!
— Твоя, — испуганно прошептала она.
Держа за волосы, он поволок ее за собой. Она, согнувшись в три погибели, ковыляла рядом. На мой взгляд — потрясающая девушка. А для него — просто еще одна бабенка для забавы.
Дрожа, я поднялась на ноги. Оправила платье. Нигде не порвано.
Постояла, глядя вслед матросу и ковыляющей рядом рыжеволосой. Уж он задаст ей жару, это точно! Вот и хорошо.
Мимо меня, толкая тележку, брел раб в соединенных довольно длинной — дюймов восемнадцать — цепью наручниках. Взглянул на меня. Взбесившись, я подлетела к нему и отвесила оплеуху.
— Не смотри на меня! Я не для таких, как ты! Ты раб! Раб! Он злобно откинул голову.
— Раб! — кричала я. — Раб!
Резко обернулась. А, вот, кажется, его хозяин, торговец. Раскрасневшись от гнева, я подбежала к нему и упала на колени.
— Он на меня посмотрел! — указывая на раба, захлебывалась криком я. — Посмотрел на меня!
— Тебе разрешали говорить? — осведомился тот.
— Можно девушке говорить? — испуганно спросила я.
— Да, — разрешил он. Ободренная, я ткнула пальцем в раба.
— Он посмел на меня посмотреть.
С рабов — я знаю — глаз не спускают. Один взгляд на рабыню — и несчастному не поздоровится. А взгляни он на свободную женщину — может жизнью поплатиться.
— Он смотрел на меня.
За такую наглость по меньшей мере высекут. Красавицы рабыни — для свободных мужчин, не для таких, как он, не для рабов.
— А ты что, для него слишком хороша? — процедил торговец.
— Да. — Не надо было этого говорить. И все же я сказала.
— Оба вы животные.
— Да, хозяин, — проронила я.
— Но ты самка.
— Да, хозяин.
— А он пусть раб, но самец.
— Да, хозяин.
— А разве самец животного не выше самки?
— Выше, хозяин.
Да, самцы занимают доминирующее положение у многих видов млекопитающих. А среди приматов — у всех видов без исключения. И изменить здесь что-то можно, лишь разработав направленную на извращение законов природы обширную и сложную программу долговременного психологического воздействия.
— Тебе эта рабыня нравится? — спросил хозяин раба.
— Маленькая, — вздрогнув, пробормотал тот. Я не сводила с него испуганных глаз.
— А в общем — ничего себе, — все же признал он.
— Как думаешь, можешь ее поймать?
— Конечно, — оживился раб.
Я вскочила и в страхе попятилась.
— Она твоя.
Я бросилась бежать. Он настиг меня у огромного ящика, прижал к нему, а когда я отпрянула, обмотал свисающей с наручников цепью. Я в ловушке.
— Давненько у меня не было бабы, — осклабился он и потащил меня за собой. Обмотанная вокруг талии цепь нещадно впивалась в кожу над левым бедром.
— Пощади рабыню, хозяин, — взмолилась я.
Он рассмеялся.
Хозяин не торопил его — видно, занялся другими делами Тележка все равно была пустая.
Когда он оставил меня, я готова была от стыда сквозь землю провалиться. Кончила! Как со свободным мужчиной!
Лежа за ящиками, я горестно смотрела в небо. Меня употребил раб! Постепенно отчаяние вытеснил страх. Наверняка опоздала в «Чатку и курлу». Высекут!
Медленно, преодолевая боль, распрямила я затекшие ноги и встала. Снова попыталась привести в порядок платье. Вышла из-за ящиков. Надо спешить в «Чатку и курлу».
И застыла. Бросилась обратно за ящики. Довольно далеко, но я уверена — не ошиблась. Перехватило дыхание. Отчаянно заколотилось сердце.
Не может быть! И все же это так.
Что делать? В первое мгновение душу захлестнула пронзительная, неодолимая, всепоглощающая любовь. Любовь, немыслимая радость, восторг, лишь рабыне доступный.
Одетый моряком, неся на плече мешок, он шел со стороны причала.
Броситься бы к нему, закричать на весь порт, упасть к его ногам, рыдая, покрыть поцелуями.
Да нет, я ошиблась! Не может быть!
Смотреть, смотреть, не сводя глаз! Уверенность росла. Вот остановился купить у разносчика пирог. Он!
Мой хозяин! Клитус Вителлиус из Ара!
Хотелось кричать: «Хозяин! Я люблю тебя! Люблю!»
И тут он повернулся к кабацкой рабыне, что вертелась перед ним и пыталась заговорить.
Ненавижу! И его ненавижу, и ее.
Рабыню он отослал, но я видела этот взгляд! Взгляд воина, взгляд хозяина!
Ненавижу обоих!
Это он, Клитус Вителлиус из Ара, сделал меня рабыней. Жег каленым железом, поставил клеймо рабыни. Заставил служить ему! Заставил полюбить себя, а потом, позабавившись, отбросил прочь, отдал какой-то деревенщине!
В голове созрел отчаянно смелый, страшный, жестокий план. Глубоко вздохнув, объятая холодной яростью, я решилась.
Он еще узнает: месть рабыни — не шутка.
Я выпрямилась. Бесстыдно распахнула платье. Звякнув колокольчиками, вскинула голову.
Идет прямо ко мне, жуя на ходу пирог.
Оружия нет. Это кстати.
Мелко семеня, я выскочила из-за ящиков, упала перед ним на колени, коснулась губами его ног. Любовь затопила сердце. Тело охватила беспомощная слабость — слабость рабыни, преклонившей колени у ног хозяина. Но тут же взяв себя в руки, я превратилась в холодное, расчетливое, здравомыслящее существо. Обхватив ладонями его икры, я ловила его взгляд.
— Дина, — проговорил он.
— Мой хозяин зовет меня Йата.
— Значит, ты Йата, — улыбнулся он.
— Да, я Йата. — Я с улыбкой смотрела ему в глаза.
— И все такая же невинная и нескладная?
— Нет, хозяин. — Опустив голову, я самозабвенно припала губами к его ногам, присасываясь, втягивая в рот грубые волоски.
— Вижу, что нет, — рассмеялся он.
Я подняла глаза.
— Меня научили ублажать мужчин.
— Конечно, — ответил он, — ты же рабыня.
— Да, хозяин.
— И хорошая?
— У некоторых хозяев отвращения не вызываю.
— Думаешь, сможешь доставить мне наслаждение?
Сердце мое подпрыгнуло. Нежно, ласково поглаживая его ногу, я медленно, целуя, покусывая, подбиралась к колену.
— Нет, хозяин, — прошептала я. — Йате ни за что не ублажить такого славного воина.
Он оглянулся:
— Говори: моряка. Здесь я не предводитель воинов из Ара Клитус Вителлиус. Я мореход, простой гребец из Тироса по имени Тий Рейар.
— Как угодно хозяину, — взглянув на него, ответила я и снова припала к его ногам. — Хозяин не отшвырнет меня? — просительно пролепетала я.
— Умная шлюшка. — Подняв мою голову, он сдвинул мне на затылок платок.
— Всего несколько недель назад, — залившись краской, объяснила я, — меня везли на рабском корабле, трюмным грузом.
— Довольно симпатичный груз, — обронил он.
— Я так довольна, что хозяин доволен. — Не отводя ладоней от его ног, я прижалась головой к его бедру. Люблю… Стоп! Не раскисать! Не забываться! Я опустилась перед ним на колени лишь затем, чтобы втоптать в грязь его самого. И сделать это будет нетрудно — стоит только привести его в «Чатку и курлу».
Он заплатит! За все заплатит!
— Когда-то я была твоей, хозяин, — промурлыкала я, с улыбкой глядя на него.
— Может, и зря я тебя подарил, — почти нежно улыбнулся он. Снова перехватило дыхание. Нет, я тверда! Прочь жалость!
Прочь угрызения совести!
Как, казалось бы, уязвима я в этом шелковом платьице, в ошейнике у его ног. И как могущественна.
— Странно, — протянула я, — когда-то я принадлежала тебе А теперь, в далеком Косе, стою перед тобой на коленях на верфи в ошейнике кабацкой рабыни.
— Красивый ошейник, — похвалил он.
— Спасибо, хозяин.
— Судя по платью, ты работаешь в «Чатке и курле»?
— Да, хозяин.
— И что ты там делаешь?
— Угождаю клиентам моего хозяина.
— Как давно я не держал в руках твое маленькое горячее тело…
Я зарделась. А еще рабыня!
— Знаешь, ты сладкая, горячая рабыня, — сказал он.
— В твоих руках — и это чистая правда — любая взовьется, как рабыня, будь она хоть дочь убара.
Эти руки! Как бешено билась я, сама того не желая, в их кольце, не в силах с собой совладать, не в силах устоять, сдаваясь, отдаваясь сладостному рабству! Меня, землянку, он низвел до состояния корчащейся в экстазе рабыни.
— Я бы выпил паги, — проговорил он.
— Я знаю, куда идти, — подхватила я.
— В «Чатку и курлу»?
— Да, хозяин.
— А девушки там есть?
— Да, хозяин.
— И ты?
— Да, хозяин.
— Как давно я не обладал тобою…
— Обладай мною снова в «Чатке и курле», — смело взглянув ему в глаза, прошептала я.
— А ты соблазнительная шлюшка, Йата.
— Смеет ли Йата предположить, — осторожно начала я, — что когда-то хозяин был к ней чуть-чуть неравнодушен?
— Рабыня хочет плетки? — бросил он в ответ.
— Нет, хозяин. — Я опустила голову.
— У меня других дел полно.
— Пожалуйста, хозяин, — испуганно ловя его взгляд, взмолилась я, — пойдем с Йатой в «Чатку и курлу».
— Я занят.
— Но хозяину хочется паги, — вкрадчиво напомнила я. Он усмехнулся.
— А Йата, — ластилась я, — задержалась на верфи. — Вспомнился раб, которого в наказание натравил на меня торговец. Я свое получила сполна. Заставил ответить его ласкам, точно рабыню раба. Мне бы давно пора вернуться в таверну, вымыться, привести себя к вечеру в порядок. — Опоздала. Если Йата вернется так поздно без клиента — хозяин будет недоволен.
— А мне-то что за дело, — он пожал плечами, — если девчонку привяжут и высекут?
— Конечно, хозяин, — кивнула я. — Но Йате так хочется подать хозяину паги! — Стоя на коленях на дощатом настиле, умоляюще глядя на него, я не отнимала от него ладоней. — Возьми меня вместе с чашей, хозяин! Прошу тебя, хозяин!
Он смотрел сверху вниз.
— Пожалей рабыню, хозяин! Возьми меня с чашей паги, хозяин! Прошу тебя!
— Веди меня в твою таверну, рабыня, — улыбнулся он.
— Спасибо, хозяин! — выдохнула я и опустила голову: не хватало еще, чтобы увидел улыбку, прочел в глазах радость победы, переполнявший меня триумф! Звеня колокольчиками, я робко поднялась на ноги и едва дыша отправилась в «Чатку и курлу».
Позади слышались его шаги.

За моей спиной опустилась щеколда — закрылись двойные железные ворота.
И тогда, внезапно повернувшись, я закричала, указывая на него: «Он из Ара! Он враг! Хватайте его!»
Клитус Вителлиус ошеломленно уставился на меня.
— Хватайте его! — кричала я. Рука его потянулась к левому бедру. Но меча-то нет!
Страбо, помощник Аурелиона из Коса, бросился на него, но тут же мощным ударом был отброшен прочь. Клитус Вителлиус свирепо озирался.
— Хватайте! — надрывалась я.
Двое работников поспешили к воротам. Из-за столов повскакали мужчины.
Рванувшись к воротам, Клитус Вителлиус попытался вырвать щеколду. Не тут-то было! Затворы уже встали в пазы.
Еще кто-то бросился на него и тоже полетел на пол. Он наклонился к Страбо — сорвать с ремня ключи. На поясе у того болталась целая связка. Держа ее за кольцо, он полоснул ключами по лицу второму работнику. Тот, истекая кровью, с криком покатился по полу. Пытаясь не подпустить к себе врагов, Клитус Вителлиус размахивал тяжелой связкой висящих на огромном — дюймов десять — кольце. Кто-то из мужчин схватил его за ноги. Двое других навалились сверху. Завязалась борьба. Подключились еще двое. И вот у самой его груди, там, где порвалась морская туника, застыло лезвие меча. Прижав к перекладине ворот, его держали четверо. Примчался Аурелион. — Что здесь происходит? — взревел он.
— Это Клитус Вителлиус из Ара! — закричала я, указывая на могучего окровавленного пленника. — Предводитель воинов Ара!
— Шпион! — крикнул кто-то.
— Убить шпиона! — зашумели вокруг
— Он называет себя Тием Рейаром, гребцом из Тироса, но он из Ара! Клитус Вителлиус! Из Ара! Предводитель!
— Тебе не поздоровится, рабыня, — пристально глядя на меня, процедил Аурелион, — если ошиблась.
— Я не ошиблась, хозяин!
— Кто ты? — обратился Аурелион к пленнику.
И тут мне стало страшно. Сможет убедить их, что он действительно гребец из Тироса — плохи мои дела. Живьем сварят в жире тарлариона. Меня прошиб пот.
— Скрывать свое имя от презренных ничтожеств из Коса? И не подумаю, — заявил он. — Я Клитус Вителлиус, предводитель воинов Ара.
— Вот видите! — Я залилась смехом.
— Принесите цепи, — велел Аурелион.
Глаза Клитуса Вителлиуса остановились на мне. Я съежилась под его взглядом. А на него уже надевали оковы.
— Крепко скрутили, — проговорил Страбо. Лицо его распухло от удара.
На воина Великого Ара надели ножные кандалы, с запястий к лодыжкам тоже свешивалась цепь.
На шее застегнули ошейник с двумя цепями-поводьями.
— Убить шпиона, — твердил кто-то.
— Нет, — отрубил Аурелион. — Отведем в магистрат.
Подобрав связку ключей, Страбо отворил ворота. Четверо приготовились вести Клитуса Вителлиуса из таверны.
— Шпионов на тяжелые галеры отправляют, — злорадствовал какой-то мужчина.
— Лучше сразу убить, — вступил другой.
— Нет. — Аурелион был непреклонен. — Ведите в магистрат. Там с лим как следует разберутся, прежде чем на весла посадить.
Тяжелые галеры — это огромные, обычно груженные навалом торговые суда. Перевозят на них лес, строительный камень. Свободных гребцов на таких судах не встретишь.
И еще раз взглянул на меня Клитус Вителлиус. Скованный кандалами по рукам и ногам.
— Хо, Клитус Вителлиус! — Я подошла ближе. — Кажется, ты в цепях, как раб?
Ответить он не соизволил.
— Скоро станешь рабом на тяжелых галерах, — продолжала я, распахивая платье и по-рабски вертясь перед ним. А вокруг хохотали мужчины. — Смотри получше, хозяин. Там, в трюмах гребцов, девушек не так уж много. — Я покрутилась на месте, снова повернулась к нему. — Не забудь Йату, хозяин. Помни, кто посадил тебя на цепь, кто отправил на галеры!
Он молча ел меня глазами.
Подойдя еще ближе, я, собравшись с силами, влепила ему затрещину. Он едва шевельнулся.
— Месть рабыни, — отчеканила я, — не шутка.
— Месть воина, — не спуская с меня глаз, проронил он, — тоже.
Я испуганно отпрянула.
— Уведите, — скомандовал Аурелион.
И Клитуса Вителлиуса повели из таверны.
— Хорошее дело сделала, рабыня, — похвалил меня Аурелион.
— Спасибо, хозяин. — Я упала перед ним на колени. Такую службу сослужила государству Кос! — Освободи меня, хозяин, — попросила я.
— Принеси плеть, — приказал Аурелион Страбо.
— Не надо, хозяин! — запричитала я.
— В наручники ее, — распорядился Аурелион, — десять плетей и пирожное. Она хорошее дело сделала.
— Будет сделано, Аурелион, — ответил Страбо.
Тут же, перекрестив запястья, меня привязали за руки к кольцу, -до икр сдернули платье, десять раз хлестнули плетью и отпустили. Передо мной на пол бросили пирожное.
— Хорошее дело сделала, рабыня, — пробурчал Страбо.
— Спасибо, хозяин, — прошептала я и потянулась к пирожному. Но руку мою остановила плеть.
— Прости, хозяин. — Я подобрала пирожное губами.
— Приковать ее в каморке, — бросил Аурелион.
Держа в зубах пирожное, на четвереньках, как наказанная рабыня, я поползла за Страбо к каморке. Там улеглась на попону у бетонной стены. Надев мне на шею ошейник с цепью, Страбо ушел. Я взяла пирожное в руки и принялась есть. Вот глупость выкинула — просить свободы! Да стоит только в зеркало взглянуть, сразу ясно: на Горе мне свободы не видать. Прикованная цепью за шею, я лежала на попоне в темной длинной узкой каморке. Я — горианская рабыня. Вдруг, отбросив остатки пирожного, я вскрикнула от горя, зарыдала, застучала по прикрытому попоной бетону. Я предала Клитуса Вителлиуса, своего хозяина!
Подошли Страбо с Нарлой. Он ткнул меня рукояткой плетки.
— Тихо!
Она несла лампу. Подобрала брошенное мною пирожное, откусила. Страбо расстегнул мой ошейник.
— Там какой-то подвыпивший моряк пришел из «Тарны и шнурка», тебя спрашивает.
— Да, хозяин.
А, тот самый, что ушел с рыжеволосой, которая побила меня на верфи. Я тогда еще сказала ему, что сумею доставить больше наслаждения. Значит, пришел за мной в «Чатку и курлу».
— Пожалуйста, не заставляй меня служить гостям, — заныла я.
— Нарла, — сказал он, — поможет тебе привести себя в порядок. Давай быстрее.
— Пирожное хочешь? — Нарла все еще держала в руке кусочек.
— Нет. — Я смотрела на Страбо. — Я предала Клитуса Вителлиуса из Ара!
— И правильно сделала, — отрезал он. — Быстрее.
— Прошу тебя, хозяин! — простонала я и вскрикнула от боли: он хлестнул меня плеткой. — Иду! — вскочила я. — Иду!
Вслед за Нарлой я помчалась приводить себя в порядок. В зале мужской голос выкрикивал мое имя.

Глава 21. МЕНЯ ОТПРАВЛЯЮТ ИЗ ТЕЛНУСА

Я и оглянуться не успела, как на запястьях за спиной защелкнулись наручники. На мне — короткая желтая рабская туника из плотной грубой ткани. Я стою у ворот «Чатки и курлы».
— Пошли, Йата, — позвал Страбо и зашагал к верфи. Опустив голову, я поплелась за ним — босая, со скованными за спиной руками.
Теперь я знаю: я люблю Клитуса Вителлиуса из Ара. По-настоящему люблю. И все же, на свое несчастье, предала его. Вот бы вернуть все назад! Навалиться бы, собрав свои слабые силенки, вместе с ним на тяжелое весло! Поменяться бы с ним местами. Пусть бы меня, заковав в цепи, отправили вместо него на галеры. Я, ничтожная рабыня, в низости и суетности своей втоптала в грязь не просто воина — но своего любимого! Ну и что, что ему дела нет до меня, что в его могучих руках я — лишь тварь бессловесная? Какая разница? Я люблю его. Даже не думала, Что можно так любить. Сколько чувств породил он во мне! Сколько гнева, сколько ненависти! Я и не знала, что такое бывает. Я жила мечтой о мести, бредила ею, и вот, когда месть свершилась, оказалось, что принесла она мне только боль, только горе, неизбывную беду, что поплатилась я за нее им самим, тем, которого любила, Клитусом Вителлиусом из Ара.
Все в таверне — и мужчины и девушки — не скрывали радости. Как счастливы, как довольны были они, что я выдала Клитуса Вителлиуса! «Хорошее дело сделала», — тут и там слышала я. Даже пирожное дали. Но наедине с собой я обливалась слезами.
Вот не знала, что могу так любить! Что угодно отдала бы, лишь бы повернуть все вспять.
Конечно, обходился он со мной — хуже некуда. Но какая разница? Я люблю его. Все остальное не важно.
И все-таки я предала его.
Ну, подумаешь, позабавился со мной, а потом — вот простодушная жестокость! — отдал крестьянам. Не знала я разве, что я рабыня? Так чего же еще ждала? Что станут обращаться как со свободной женщиной? И как несоизмеримо страшен был мой ответный удар! За такую ничтожную провинность — если это вообще провинность — я, простая рабыня, обрекла его на вечную каторгу на галерах.
Хорошее дело сделала! Я выла от горя. Люблю его. Люблю!
Надо было служить ему в таверне, поцеловать на прощание, признавая поражение, отпуская навстречу славе и свободе, и остаться — пусть забудет о девушке, которой обладал когда-то и которую бросил. Тогда я знала бы: он на свободе.
Разве этого мало?
Но я предала его, своего любимого.
Страбо удивленно обернулся — до его уха донесся стон отчаяния.
— Прости, хозяин, — пролепетала я. Мы пошли дальше, к верфи.
В ту ночь, когда я выдала Клитуса Вителлиуса, меня избили. Не сумела ублажить пьяного матроса.
Дважды досталось мне и в следующие ночи.
— Что-то ты больше никуда не годишься, — проворчал Аурелион, мой хозяин.
— Прости, хозяин, — только и сказала я в ответ.
— Наверно, пора вернуть тебя в Ар.
Потянуло рыбой и солью — порт уже недалеко. В просветах между строениями виднелись пришвартованные у причалов галеры. Мы спустились к верфи.
Нет на мне больше ни увешанного колокольчиками черного эмалевого ошейника, ни ножного браслета «Чатки и курлы».
У причала — какой-то шум, показались бегущие мужчины. Там, внизу, что-то случилось.
Теперь на моей шее защелкнут серый стальной корабельный ошейник с ярлычком. Надпись на нем гласит: «Пошлите меня леди Элайзе из Ара, из Шести Башен».
Я выдала Клитуса Вителлиуса из Ара. Не люби я его так безмерно — не могла бы так ненавидеть.
Выдала того, кого любила!
Страбо взял меня за руку. Вот странно! Я же в наручниках. Потащил через толпу. По пристани метались люди. У столба со щитом запалили костер с белесым дымком — а ведь до полудня еще далеко. Зазвонили тревогу. На вершине столба взвился алый диск.
— Пошли, — не отпуская руку, прокладывая путь сквозь толпу, торопил Страбо.
— Сбежали! — услышала я.
— Сбежали!
— Сбежали!
Мимо промчались вооруженные копьями стражники со щитами. На крышах стояли люди.
— Кто сбежал? — прокричала я.
Не переставая звонили тревогу. Протащив через толпу, Страбо торопливо вел меня к пристани.
— Кто сбежал? — приставала к нему я.
— На колени! — приказал он.
Я встала на колени у сходней, ведущих к палубе таранного судна под названием «Сокровище Джеда». Торговцы иногда пользуются такими судами. Узкие, скоростные, хорошо ходят по мелководью, хоть вместимостью обычным грузовым кораблям и уступают.
Не мешкая, Страбо указал на меня корабельному надсмотрщику, составляющему перечень грузов. Тот кивнул.
— Встань, — приказал Страбо.
Я встала.
Он толкнул меня на сходни. Мы взошли на палубу шириной футов двадцать.
Страбо отдал надсмотрщику ключ от моего ошейника, тот сунул его в сумку, подозвал матроса и кивком указал на меня. Матрос сбегал за легкими корабельными кандалами, защелкнул на щиколотках соединенные двенадцатидюймовой цепью железные кольца. К поперечной цепи крепилась еще одна — около трех футов длиной, с миниатюрными наручниками на конце. Страбо освободил мне руки, бросил в сумку хозяйские наручники и ключ. На их место приладил корабельные, соединенные цепью с ножными кандалами. Вот я и снова скована по рукам и ногам.
— Удачи тебе, рабыня, — кивнул Страбо.
— Удачи тебе, хозяин, — откликнулась я. Он сошел на берег. Сходни убрали. Отдали швартовы. Трое матросов длинными шестами отталкивали суденышко от причала. На скамьях по бортам — гребцы, свободные матросы. Заняли свои места двое рулевых. Чуть пониже встал старшина гребцов. На высоком мостике — капитан. Плавно, неспешно суденышко двинулось в открытое море. Старшина не начнет задавать гребцам ритм, пока не отойдем от причала. Треугольный парус не расправят, пока не выйдем из гавани.
А на берегу все ходило ходуном. Стражников собралось еще больше. Звон не умолкал. У столба, над которым парил алый диск, вился белесый дым.
Я подошла к поручням. Здесь же стоял принимавший груз надсмотрщик. От причала отваливали другие суда. Мы отправлялись караваном.
— Кто сбежал, хозяин? — спросила я.
— А ты не знаешь?
— Нет, хозяин.
— Двенадцать человек из Ара.
— Как же они вырвались? — Наверняка те самые, кого я на днях, в тот самый день, когда повстречалась с Клитусом Ви-теллиусом, видела на верфи.
— Один пленный сбежал и освободил остальных. Дрались как львы.
— Что за пленный?
— Какой-то Клитус Вителлиус.
Меня охватила дрожь. От радости я едва не лишилась чувств.
— Последний раз их видели на пути к таверне «Чатка и курла», — добавил он.
Не говоря ни слова, я дрожала всем телом.
— Видно, какая-то шлюха выдала их вожака, Клитуса Вителлиуса. — Он злорадно хохотнул. — Не хотел бы я оказаться на ее месте.
«Месть рабыни — не шутка», — сказала я тогда Клитусу Вителлиусу.
«Месть воина — тоже», — ответил он.
Я испуганно отпрянула тогда, и по приказу моего хозяина, Аурелиона из Коса, Клитуса Вителлиуса повели из таверны.
— Он воин из Ара, — рассуждал надсмотрщик. — Не завидую я той девке.
Берег медленно уплывал вдаль.
— Ты ее знаешь? — спросил он. — Ты ведь из «Чатки и курлы».
— Да, хозяин, — ответила я. — Но в «Чатке и курле» он ее не найдет. Ее уже отослали.
— Повезло предательнице.
— Да, хозяин.
«Сокровище Джеда» повернуло к выходу из гавани. На носу корабля выведены краской глаза. Два обведенных черным огромных голубых глаза с черными зрачками. Теперь они смотрят в открытое море.
— Весла на воду! — скомандовал старшина гребцов. Весла скользнули в уключины.
— Греби! — В один и тот же миг весла погрузились в воду — по двадцать с каждого борта. Вниз-вверх, вниз-вверх. Поблескивая на солнце, с лопастей падают капли, мерно плещется вода.
Сердце переполняет тревога. И все же я безмерно счастлива: Клитус Вителлиус на свободе, с ним — его люди!
Стоя рядом, надсмотрщик разглядывал меня, закованную кандалы.
— Ты — единственная девушка на борту.
Я залилась радостным смехом. Его это явно озадачило.
— Я буду дивно хороша, хозяин, — смеялась я. — Дивно хороша!
— Ты Дина, — приподняв над левым бедром подол моей короткой желтой рабской туники, проговорил он.
— Да, хозяин.
— Говорят, Дины — ничего девочки.
— Просто потрясающие, хозяин! — хохотала я. — Мы — Цветы Рабынь.
Каламбур понравился. Он рассмеялся.
— Немного погодя проверим, малышка Дина.
Я потянулась к нему. Ну, обними, прижми крепче! Клитус Вителлиус на свободе, с ним его люди! Мир вновь засверкал всеми красками, распахнул объятья мне навстречу. Заново ощутила я мужскую притягательность и рабскую свою покорность, заново, едва ли не крича от радости, осознала, как истово, неумолимо влечет меня к мужчинам. Снова я беспомощна перед ними, снова в их власти, снова люблю, снова не в силах устоять перед малейшим прикосновением или словом.
Я потянулась к нему губами, но он со смехом отстранил меня.
— Ну ты, рабыня!
— Да, хозяин, — потупилась я.
Вновь неудержимо тянуло меня к мужчинам, настоящим мужчинам, мужчинам Гора. Какую бурю радости рождают достоинство, сила, мужественность и сладострастие гориан в душе землянки, привыкшей к мужскому ханжеству и слабости, к застенчивости, сдержанности и лицемерию земных мужчин. Клитуса Вителлиуса, я знаю, злило то, как, не умея совладать с собой, откликалась я на прикосновение мужских рук. Он презирал меня за это — может, и поделом. Впрочем, я рабыня, шлюха. И мне нет до этого дела. Но, даже превращаясь помимо собственной воли в объятиях любого горианина в задыхающуюся в оргазме рабыню, по-настоящему любила — и люблю я только его, Клитуса Вителлиуса. Ни в чьих руках не чувствовала я себя такой беспомощной. Он — властелин моей любви. Надсмотрщик знаком подозвал матроса, что надевал на меня перед отплытием кандалы. Тот подошел. Надсмотрщик повернулся ко мне.
— Хоть на борту ты и единственная, поблажек не жди.
— Да, хозяин.
— Отведи ее в трюм, — приказал он матросу, — и посади на цепь.
Матрос перекинул меня через плечо. Там, внизу, меня продержат на цепи, пока вожделение мое не дойдет до предела, пока не заскулю от отчаяния. А уж потом поволокут на палубу.

Глава 22. К ЮГО-ВОСТОКУ ОТ КОСА

Под палящим солнцем бродила я по раскаленной палубе «Сокровища Джеда». Запустила пальцы в волосы. Отросли — дюйма полтора уже. Откинула волосы назад. Зажмурилась. Потянулась. Открыла глаза. В неправдоподобно синем небе плыли ослепительно белые — глазам больно — облака. Под ровным свежим ветром вздувался на рее треугольный латинский ларус. Слева, справа — корабли, грузовые, таранные, с такими же треугольными парусами. Всего в караване судов двадцать. Мы идем в Шенди.
Уже два дня как вышли из Телнуса. Десятый час. Хорошо на палубе. Ветер, соленые брызги. Я стою у поручней. До воды — не больше ярда. Осевшее под тяжестью груза мелководное суденышко решительно рассекает сверкающую под лучами солнца гладь моря. А вон еще корабли — у самого горизонта. Мачты, паруса… Красиво. Понятно, почему мужчины — и земляне и гориане — так любят море. Для них оно точно живое существо.
Кончики пальцев пробежали по опоясавшему горло ошейнику. На нем — ярлычок: «Перешлите меня леди Элайзе из Ара, из Шести Башен». В Шенди меня свяжут и отправят на тарне в Ар, на милость Элайзы Невинс, былой моей соперницы, а ныне — хозяйки. Уж она позаботится, чтоб без дела сидеть мне не пришлось. Вздохнуть не даст. Стальной ошейник холодит пальцы. Тяжкая доля — быть рабыней у женщины. Заставит по струнке ходить. Как же — служанка родовитой благородной дамы! Обязана являть пример скромности, безукоризненной покорности и смирения. Не приведи Бог скомпрометировать хозяйку. Один взгляд в сторону мужчины, будь он хоть раб, — семь шкур с меня спустит своей изящной дамской кожаной плеткой, шитой бисером, той самой, что висит в спальне. Мне уже довелось ее отведать. Принадлежать ей будет для меня пыткой. И дело не только в стыде и унижении. Нет, самое страшное — ее принципы. Придется полностью подчинить себя им. А она горда, независимость и презрение к мужчинам для нее превыше всего. Воля хозяйки — закон для рабыни. Но тело мое помнит сильные, властные руки горианских мужчин. Как смогу я жить без них?
Прочь, прочь мысли о хозяйке! Буду жить сегодняшним днем. А сегодня мир полон радости, мужчин, моря и солнца.
Матросы на корме забросили в воду лесу и теперь, взмокшие, напрягая все силы, выбирали ее. Леса не поддавалась.
Я побежала к корме — посмотреть. Из воды показался огромный пятнистый четырехжаберный грант и, закручивая водовороты, снова ушел в глубину. За лесу ухватился еще один матрос. Не отводя глаз, следила я за ходом схватки. Моряки с пересекающих Тассу судов часто ловят рыбу — ею питаются, остатки идут на наживку.
Я вскрикнула от страха. Кто-то из мужчин злобно выругался. Откуда ни возьмись из-под гранта вынырнула длинная белая девятижаберная акула, сорвала добычу с лески и была такова. Вслед за ней, рассекая спинными плавниками волны, устремились охочие до объедков акулы помельче. За проходящими судами нередко увязываются акулы и морские ящеры — подбирают выброшенный мусор, срывают с крючков улов. Наш огромный караван, уж конечно, привлек целые стаи таких чудовищ. Накануне у меня на глазах из мерцающих волн Тассы высунул длинную шею морской ящер. Крошечная головка, мелкие зубы в несколько рядов. Вынырнул, точно лопасть весла, и вновь канул в пучину. Столь устрашающий вид обманчив — для человека животные эти опасности не представляют. Подбирают объедки, хватают мелкую рыбешку. Близкие им виды питаются водяными рачками. Есть редкие. Говорят, далеко не каждому из моряков доводилось видеть таких. Гораздо многочисленнее — и опаснее — длинномордые зубастые морские ящеры, формой тела напоминающие рыб. Бесшумные, агрессивные — моряки боятся их не меньше акул. Но самые стремительные из хищников Тассы — свирепые клыкастые морские слины, сородичи слинов наземных. Считаются они и самыми опасными. Встречаются они, однако, чаще всего в северных водах; на юг, к берегам Коса или к бухте Тироса, заплывают лишь изредка.
Я побрела обратно к носовой части. Подошла к деревянной бадье, выудила оттуда тоспит, принялась высасывать сок. Никто меня не оговорил.
Хоть в первый день плавания надсмотрщик и предупредил, чтоб на поблажки не рассчитывала, слова своего не сдержал. На судне мне предоставили полную свободу. Даже на ночь на цепь не сажали. Мужчинам я понравилась, обращались со мной хорошо — дружески-грубовато, по-свойски, как часто обходятся с невольницей, принадлежащей всем и всем повинующейся. Ограничивали меня, пожалуй, не больше, чем свободную женщину, не считая, конечно, стоящего между нами барьера. Разве что рабская туника и ошейник напоминали, что, стоит кому-нибудь из мужчин, щелкнув пальцами, указать пятачок на палубе у своих ног или свистнуть мне среди ночи — и я, как ручной слин, помчусь исполнять их прихоти. Умеющие услужить мужчинам рабыни часто пользуются известной свободой. Если мужчины получают от рабыни все, чего только пожелают, если она всецело принадлежит своим полновластным хозяевам, противостояния между ними не возникает. В глазах своих господ невольница непостижимым образом превращается в сокровище, в чудо. Многих ли женщин Земли, хотела бы я знать, их мужчины воспринимают как волшебный дар? Сокровищем может быть лишь то, чем обладаешь. Свободного человека можно уважать, даже любить, но никогда не станет он сокровищем для другого. Для этого женщина должна принадлежать повелителю. Более того. Поскольку в глубине души каждый мужчина желает иметь прекрасную женщину своей рабыней, то, получив ее, он — по крайней мере в этом отношении — удовлетворен. Удовлетворенный же мужчина — счастливый мужчина. А счастливые люди доброжелательны и щедры. Лишь одно охраняет он ревностно — свою власть над рабыней. Конечно, когда одолевает похоть, доброжелательности и щедрости — как не бывало, тут наружу выползают жестокость и грубость, вот тогда рабыня в полной мере познает глубину его владычества над нею — и наслаждается им, вот тогда по-настоящему ощущает себя рабыней. Говорят, и у свободных любовников не редкость, когда объятый сладострастием мужчина, камня на камне не оставляя от дамских иллюзий о свободе, подчиняет себе женщину, властно, как рабыню. Сколь же сладостно, должно быть, для мужчины сознание истинного рабства женщины! И с каким упоением отдается ему порабощенная женщина! Мало того: рабство это простирается не только на краткие часы наслаждения, нет, она просто принадлежит ему, служит ему, угождая во всем. Что может быть восхитительнее обладания таким прелестным творением природы! С самими женщинами — сложнее. В моем сердце, я знаю, живет рабыня. Да, рабыня, страстно желающая хозяина. Мысль об этом, некогда отвергаемая, потом порождавшая затаенный страх, ныне утвердилась в сознании, наполняя душу безграничной радостью. Так ли у других женщин? Не знаю. Пусть каждая заглянет в свое сердце. Вряд ли такое жадное стремление к мужчинам — отклонение в генетической истории биологического вида. Я думаю, тут существует сложная взаимозависимость. Столь свойственная любому нормальному в физиологическом плане мужчине жажда обладания прекрасной женщиной, жажда поработить ее не могла развиться сама по себе. Зубы тигра эволюционировали в процессе охоты; движущей силой эволюции глаза был свет; для возникновения крови организмам необходимо было существовать в среде, где есть соль и вода. Подобно этому и тяга мужчины к обладанию предполагала существование рабынь, жаждущих, чтобы ими обладали. В животном мире инстинкты доминирования и подчиненности нераздельно связаны, эта глубинная, врожденная тяга друг к другу параллельно развивалась у дополняющих друг друга живых существ. И пусть ничто не препятствует женщине, жаждущей преклонить колени перед мужчиной и обнаженной припасть к его ногам. И пусть, издав упоенный крик, он схватит ее в объятия. Только отныне ей должно быть настороже: она — рабыня.
— Парус! — крикнул мужской голос. — Парус!
Я подняла глаза. На самой верхушке мачты, над реей и вздымающимся под ветром треугольным парусом, на небольшом дощатом пятачке стоял впередсмотрящий. Босой, руки вцепились в опоясывающее мачту кольцо.
— Куда идет? — Помощник капитана на верхней палубе выхватил подзорную трубу.
— На полкорпуса к Шенди!
Слева по борту на траверзе шел корабль. Моряки Коса обычно обозначают левый борт корабля названием порта назначения, а правый — названием порта приписки. Разумеется, когда корабль следует в порт приписки, обозначения меняются. Тогда левый борт называют «портовым бортом», а правый по-прежнему — по порту приписки. Это порождает сложности при переводе горианского морского жаргона. Скажем, команда, которую следовало бы перевести как «право руля», на нашем корабле дословно прозвучала бы «на Телнус». Выражения «левый» и «правый борт» на Горе не употребляются, хотя, конечно, соответствующие понятия существуют. Для британских кораблей правый борт — это борт, на котором у некоторых, особенно у северных, кораблей находится руль. Большинство же горианских кораблей устроены подобно древним земным судам, у них рулевое управление располагается по обоим бортам. Стоит, однако, отметить, что у быстроходных, оснащенных прямым парусным снаряжением кораблей Торвальдсленда руль обычно один, и располагается он по правому борту.
На верхнюю палубу «Сокровища Джеда» уже спешил капитан. Помощник передал ему подзорную трубу.
— Двухмачтовый, двухпарусный, — доложил он. — С каждого борта — по десять весел. Похоже, торговый.
— Под флагом Порт-Кара, — удовлетворенно отметил капитан.
— Смотри! — Помощник ткнул пальцем в сторону корабля.
— Вижу, — буркнул капитан. — Разворачивается.
На палубу поднялся второй помощник капитана, тоже с трубой.
— Торговый, — сказал первый.
— Осадка большая, — заметил второй.
— Груженый, — добавил первый.
Опустив трубу, капитан все вглядывался в далекий силуэт, непроизвольно облизывая губы.
«Сокровище Джеда» — корабль таранный, боевой, хотя на этот раз используется для нужд торговцев.
— Уходит, — проговорил первый помощник. — Возьмем! Второй все смотрел в море.
— Длинноват вроде бы для десяти весел, — протянул он.
— Под флагом Порт-Кара! — не терпелось первому. — Возьмем!
— Возьмем, — решился капитан. — Передай флагманскому кораблю. Пусть караван ложится в дрейф.
— Есть, капитан! — Не мешкая, первый помощник отдал матросам команду поднять на мачте сигнальные флажки.
Капитан неторопливо давал наставления рулевым. Поворот — и «Сокровище Джеда» начало преследование судна из Порт-Кара.
Гребцы заняли места на скамьях, весла скользнули на воду. На пару ступенек ниже штурвального встал старшина гребцов. Оружие сложено под скамьями. Все точно праздника ждут. Палубу никто не драит. Меня и не замечают, а если и замечают — не гонят. Метательные снаряды не готовят. Песок на палубу не несут. Даже рей не сняли и не опустили мачту, как обычно перед боем. Плевое дело. Каждый получит свою долю.
Капитан ухмылялся.
— Греби! — скомандовал старшина гребцов. «Сокровище Джеда», точно живое существо, бросилось в погоню за удирающим судном.
И только второй помощник с озабоченным видом все рассматривал в подзорную трубу чужака. Но наконец и ему велено было занять свое место.
Я стояла у поручней, у ведущих к штурвалу ступеней.
На ветру полоскались сигнальные флажки. Позади лег в дрейф караван.
Скоро мы к ним вернемся. Как интересно! В жизни не видела морского боя. Когда захватили «Облака Телнуса», мы, рабыни, сидели в трюме. Пока не откинулась крышка люка и в проеме не показался незнакомец, и понятия не имели, в чьих мы руках.
— Ходу! — приказал капитан.
— Греби! — командовал старшина гребцов. — Греби! Караван остался позади.
— Капитан! — раздался крик впередсмотрящего. — Смотри! Мачты убрали! Разворачиваются!
Даже с палубы я разглядела, как опускается рея, как сворачивается парус, как на чужом корабле убирают мачты. Судно разворачивалось.
— Этого я и боялся! — закричал второй помощник и помчался на верхнюю палубу. С самого начала он не горел желанием бросаться в погоню за неизвестным кораблем.
— Стоп! — гаркнул капитан.
— Стоп! — скомандовал старшина гребцов.
Мужчины озадаченно уставились на него.
— Видишь! — кричал второй помощник. — Смотри!
— А ну на свое место! — взвился капитан.
— Подчиняюсь, господин, — проговорил тот. — Но лучше бы тебе развернуться.
Капитан изучал вражеский корабль в подзорную трубу. Не сводил глаз с чужого судна и второй помощник.
На торговых кораблях обычно две мачты, и закреплены они намертво, не убираются.
На идущем навстречу корабле — невооруженным глазом видно — теперь не было ни одной.
— Взгляни на весла, капитан, — настаивал второй помощник. — Теперь по двадцать по каждому борту.
Действительно: на воду спустились новые весла.
— Это не торговый корабль, капитан, — убеждал молодой воин.
Ну конечно. Низкая осадка — не из-за груза. Такова конструкция. Быстроходный, страшный, могучий, как торпеда. Сначала мы видели только половину весел. Мачты убрали. Боевые корабли всегда идут на таран на веслах.
— Прошу тебя, мой господин, — кричал молодой помощник, — поворачивай или набирай скорость, пойдем на таран!
Корабль несся прямо на нас.
— Поворачивай или набирай скорость, пойдем на таран!
— А флаг-то! — вскричал первый помощник, тот, кому не терпелось на штурм.
Теперь рядом с флагом Порт-Кара на флагштоке корабля, с быстротой молнии летящего на веслах нам навстречу, развевался еще один — широкий, белый, с изображением огромной черной рогатой головы боска поверх вертикальных зеленых полос.
— Боек из Порт-Кара! — ужаснулся первый помощник.
— Разворот! Разворот! — завопил капитан.
— Мы погибли! — Кто-то из гребцов в ужасе вскочил со скамьи.
И тут, словно внезапно взмыв из пучины морской, неизвестный корабль навис над бортом всей своей громадой. Затрещали, разлетаясь в крошево, доски, в проломе забурлила вода, закачался на тросах оторвавшийся от мачты рей, сбился на сторону скособоченный парус, заходила ходуном палуба. Спотыкаясь, едва стоя на ногах, я ухватилась за свисающий с мачты трос. Казалось, корабль на мгновение выровнялся. Дав задний ход, чужак отошел и начал разворачиваться. Палуба «Сокровища Джеда» накренилась, в трюмы хлынула вода.
Матросы прыгали в воду.
Снова корабль выровнялся, но тут же начал погружаться. Цепляясь за трос, я в ужасе ползала по палубе. Ноги окатило волной. Палуба уже затоплена. Сверкая, точно тщательно вычищенный слин, чужой корабль уходил прочь.
На верхней палубе, держась за поручни, один-одинешенек стоял капитан.
Я огляделась. У штурвалов — никого, скамьи гребцов пусты. Из воды слышались крики.
Откуда-то издалека донеслись позывные горнов.
Капитан смотрел вниз, на меня.
— Там опасно. Бросай трос, прыгай в воду.
— Нет! — В испуге я затрясла головой. — Нет!
И тут он бросил на меня взгляд горианина, хозяйский взгляд. И начал спускаться.
— Да, хозяин! — закричала я, отпустила трос и бросилась в воду. Я — рабыня. Даже море не так страшит меня, как хозяин-горианин.
Вода холодная, зеленоватая. Сначала погрузившись с головой, я быстро вынырнула на поверхность.
— Держись подальше от корабля! — посоветовал кто-то из мужчин.
Я поплыла к нему. Успела отплыть на несколько ярдов от тонущего корабля — и он погрузился в воду. Меня потянуло в воронку, но как-то удалось удержаться.
Соль ела глаза, обжигала ноздри. Ничего не видно. Я выплюнула воду.
Чьи-то руки схватили меня и затащили на обломок обшивки борта корабля.
— Нас быстро подберут, — подбадривал товарищей один из матросов. Всего на обломке их было четверо.
К нам уже шли несколько кораблей из каравана.
— Погодите-ка! — встрепенулся один из мужчин. — Разворачиваются!
— Чужие корабли! — крикнул другой.
Едва удерживая равновесие, я стояла на досках. Точно! Корабли нашего каравана разворачиваются! А между ними виднеются силуэты чужих. Идут к нам.
— На караван напали! — выдохнул кто-то.
Поддерживая капитана «Сокровища Джеда», неподалеку барахтался в воде молодой помощник. Вот они нашли обломок корабля.
Мимо, прорезая волны, скользнул длинный белый плавник. Совсем рядом, и не подумав остановиться около нас, прошла легкая галера под флагом Порт-Кара. В небо взвился столб дыма — судовая катапульта дала залп. Где-то слева, вдалеке, запылал корабль. Наш, из Коса.
Отовсюду слышались сигналы горнов.
Подошли спущенные с одного из судов каравана два баркаса. На один подбирали матросов из воды, подняли на борт капитана с молодым помощником. Другой шел к нам. Четверо моих спутников поднялись на борт.
Приготовилась прыгнуть на баркас и я, но, отброшенная чьей-то рукой, отлетела в сторону.
— У нас нет места для рабынь!
— Пожалуйста, хозяин! — Я встала на колени на дощатом обломке. Грубая желтая туника промокла, облепила тело. Ни бюстгальтеров, ни белья рабыням носить не разрешается.
— Пожалуйста, хозяин! Меня втащили на баркас.
Сжавшись в комок, опустив голову, я стояла на коленях среди их ног.
Вскоре мы поравнялись с кораблем и благополучно поднялись на" борт.
Меня тут же отправили в трюм.
— Рабыня! — послышался женский голос. В трюме горела лампа.
— Прости, госпожа. — Я встала на колени. А она уже поднималась по лестнице.
— Я не буду сидеть в трюме с рабыней!
— Молчи, женщина! — раздался с палубы раздраженный мужской голос. Она попыталась откинуть тяжелый люк. Не тут-то было! Крышка задраена. Кипя от злости, женщина спустилась обратно. Я не смела взглянуть на нее.
— Прости, госпожа!
В гневе ходила она взад-вперед. Нас обеих запихнули в трюм. Обе мы женщины.
Прошел вечер, наступила ночь, а мы все сидели в трюме. Заговорить со мной моя соседка — как-никак свободная женщина! — не соблаговолила. Погасла лампа, мы остались в темноте. Бой продолжался несколько часов. Снаружи неслись крики, звуки лопающихся канатов, с палубных катапульт запускали сосуды с горючей смесью. Судно едва не протаранили — снесли несколько весел с левого борта. Затем попытались взять на абордаж, но атаку отбили.
А потом отворилась крышка люка.
— Корабль в безопасности, леди! — крикнул капитан. — Сейчас принесут поесть.
Женщина поднялась по лестнице, вышла на палубу. Вслед за ней, никем не замеченная, выползла и я.
Еще не рассвело. Палубу освещают тусклые фонари. Временами то с одного, то с другого корабля взмывали в небо пылающие сгустки, ярко вспыхивали, а потом, ровно горя, плавно, как на парашютах, опускались в воду и гасли. На воде плясали отблески горящих кораблей.
— Я в трюме больше не останусь, — заявила капитану дама.
— Я вынужден настаивать, — ответил он.
— Нет.
— Вы спуститесь по доброй воле, — предупредил он, — или вас придется приковать цепями.
— Вы не посмеете! — вскричала она.
— Принесите цепи!
— Я повинуюсь вашей воле, капитан, — недовольно проговорила она и начала спускаться по лестнице. Я проскользнула перед ней. Крышка люка закрылась. Потом опять открылась ненадолго — принесли еду и питье. Со мной она не поделилась.
Слышно было, как сменились вахтенные. Значит, наступило утро. Я заснула. Проснулась я от стука. Моя соседка колотила в крышку люка, требуя, чтобы ее выпустили.
Но нас не выпустили. Значит, опасность еще не миновала.
Судя по тому что удалось услышать, на судах каравана поддерживается должный порядок, перед врагом лицом в грязь не ударили. Очевидно, по обе стороны от нас стоят свои корабли.
И вдруг крик: «Парус! Парус!» Усталые мужчины бросились на палубы. Похоже, спустили на воду весла. Корабль тронулся с места. Послышались команды старшины гребцов. — Возвращаются! — гудели голоса. — Возвращаются!
Корабль разворачивался.
— А что будет с нами, — впервые обратилась ко мне свободу нал женщина, — если наш корабль возьмут на таран?
— Может быть, госпожа, — ответила я, — кто-нибудь вспомнит о нас и откроет люк.
— А если нет?
— Будем надеяться, что не забудут, госпожа.
— Ночью нас брали на абордаж.
— Да, госпожа.
— А что со мной сделают, — спросила она, — если я попаду в руки врагов?
— Разденут, госпожа, чтобы посмотреть, хороша ли ты для мужчин.
— Если да?
— Госпожу сделают рабыней, — проронила я и добавила: — Прости, госпожа.
— А если не хороша?
— Не знаю, госпожа. Они из Порт-Кара. Может, бросят на съедение акулам.
У нее вырвался невнятный возглас. Боится! Вот так-то! Наверно, теперь куда яснее осознала, что значит быть женщиной.
— А если корабль протаранят, — испуганно лепетала она, — а мужчины позабудут или не успеют открыть люк, что тогда?
— Бывает, — объяснила я, — проламывается обшивка. Может, удастся выбраться.
— Но скрыться нам вряд ли удастся.
— Вряд ли, госпожа.
Старшина гребцов считал все громче. Других звуков с палубы почти не слышалось.
Спустя примерно пол-ана корабль круто изменил курс. Звучно шлепали по воде весла.
— Я хочу знать, что происходит! — закричала женщина и снова заколотила в крышку люка. Но никто и ухом не повел.
Еще через четверть ана с палубы донеслись крики, и не прошло и трех-четырех инов, как, к нашему ужасу, затрещали, ломаясь, доски, и прямо на нас поехала стена — в борту корабля зиял пролом. В первые мгновения ничего разглядеть мы не сумели. В трюм ударил бурлящий поток ледяной воды. Мы зашлись в крике. Но вот забрезжил свет, в проломе замаячил нос неизвестного корабля, пронзивший обшивку борта изогнутый таран. Давая задний ход, налегли на весла гребцы, и, перемалывая доски, сделавший свое дело таран двинулся назад. В огромную — больше ярда шириной — пробоину хлынула вода. Вот мы уже по пояс в воде. Корабль покачнулся — в проеме показалось небо, течь прекратилась; корпус качнулся назад — и снова в трюм плавно потекла вода.
Не переставая кричать, мы вскарабкались по лестнице. Крышка люка откинулась. Над ней стоял человек с обнаженным мечом.
Не помня себя от страха, мы выбрались на палубу. Схватив женщину за руки, человек с мечом потащил ее к баркасу. На меня никто не обращал внимания. Напавший на нас корабль отошел, выискивая новую жертву. Вокруг — множество судов. Раннее утро. Море подернуто дымкой. К северу туман сгущается. На судах идет бой: над водой разносятся крики, лязгает оружие. Примерно в сотне ярдов — четыре-пять кораблей. Два из них горят. Люди бросились к баркасам, набились до отказа. Вот один баркас перевернулся. В другой спешно пересаживали свободную женщину. Мужчины пытаются вновь поставить на воду перевернувшийся баркас, но корма его уже погружается. Матросы попрыгали в воду и поплыли к другим судам. Подбежав к поручням, я смотрю им вслед. Не заметила, как сзади подошел корабль. Корабль из Коса шел на полном ходу и, не успев отвернуть в сторону, врезался в корму судна, на котором стояла я. Отчаянно вскрикнув, я упала, меня швырнуло на палубу. Судно накренилось, меня потащило назад. Цепляясь за доски, пыталась я добраться до носа. Ухватилась за поручни. Задрав нос, корабль уходил в глубину. Держась за поручни, соскользнула в воду и я и поплыла прочь от тонущего судна. Проломив поручни, упала в воду оторвавшаяся от креплений мачта. За нее я и схватилась, стараясь держать голову и плечи над водой. Мачта крутилась, вертелась, едва не затонула, когда исчез в глубине остов корабля, но в конце концов снова вынырнула на поверхность. Меньше чем в пятидесяти футах догорал еще один корабль. Море усеяно обломками. Трубят горны, полощутся на ветру сигнальные флажки. Неподалеку двое мужчин боролись в воде. Вдруг все вокруг заволокло пришедшим с севера густым туманом. В сером мареве тускло мерцал горящий корабль. Вдруг показалось: вокруг — никого. Я закричала. Горящий корабль уходил под воду. Горны трубили все дальше. Барахтавшиеся в воде неподалеку от меня мужчины куда-то исчезли. Я одна.
Я принялась звать на помощь и вдруг вскрикнула от страха. Неведомый длинномордый зверь с зубами в несколько рядов вцепился мне в ногу. Отчаянно крича, цеплялась я за мачту. Кажется, впился не слишком глубоко, ногу не оторвет. Самого зверя мне не видно, но чувствуется вес. Руки скользят. Тянет вниз, вот-вот оторвет от мачты. Вцепился в ногу повыше. Я наугад ткнула вниз кулаком. Рука наткнулась на что-то твердое, тяжелое, живое. Извернувшись, увидела круглые глаза. Рассмотрела веки, глазные яблоки. Пальцы заскользили по мокрой древесине. Снова и снова осыпала я ударами невиданную тварь, и вдруг она оторвала меня от мачты и, переворачивая под водой, потащила в глубину. Изо всех сил пыталась я оторвать от ноги гадину. Не получается! Вокруг бурлила ледяная вода. Где дно, где поверхность — все смешалось. Удары мои становились все слабее. Вдруг показалось, что в отдалении замерцал тусклый свет. Поверхность! Выгнувшись, я потянулась вверх. Наглоталась воды. Под поверхностью воды что-то двигалось. Начало темнеть в глазах. Слабеющей рукой я еще раз попыталась оттолкнуть вцепившиеся в ногу челюсти. Пальцы нащупали мелкие острые зубы. Нечем дышать. Нет сил бороться. Поверхность воды все дальше. Помутившийся взгляд уловил какое-то движение. Что-то тут, рядом со мной, под водой. Не зверь. Я вытянула руку. Ничего. Закрыла глаза. Я должна вздохнуть! Должна добраться до воздуха! Внезапно, испугав меня, зверь извернулся, злобно забил хвостом, описал круг. В воде расплывалось что-то вязкое, будто масляное. Зверь бушевал. Хватка на ноге ослабла, чудовище забилось в конвульсиях. Барахтаясь изо всех сил, я пыталась отплыть подальше. Медленно вращаясь в темной воде, мой преследователь опускался на дно. В ногу вцепилась какая-то рыбешка. Вслед за уходившим в глубину гигантом тоже устремилась стая рыб. Чья-то рука подхватила меня в ледяной воде и потащила наверх, к свету. Зверь теперь далеко внизу. И вот я на поверхности. Глаза разъело соленой водой, ничего не видно. Я захлебывалась кашлем, судорожно хватала ртом воздух. Чья-то сильная рука поддерживала, не давала уйти на дно. Я содрогнулась и потеряла сознание.
Обморок длился несколько минут, не больше. Когда я очнулась, кто-то втягивал меня на большой обломок корабля, похожий на плот из тяжелых шероховатых бревен.
Я лежала на животе. Приподнялась на локтях. Меня дважды вырвало в воду, я в изнеможении опустилась на бревна.
В нескольких футах от плота безжизненно покачивался на волнах диковинный морской ящер — с виду рыба, на самом деле рептилия — больше двадцати футов длиной.
Вокруг него кружили акульи плавники. Но вот замелькали и морды, акулы принялись рвать труп на части.
Только теперь я осознала, что около меня стоят чьи-то ноги. Мужчина. Над Тассой все еще стелился туман.
Схватив за руки, он резко перевернул меня и швырнул перед собой на спину на тяжелые бревна огромного плота. На мне — лишь клочок насквозь промокшей желтой туники. Тонкая ткань обтянула тело, я — точно голая. Лежа навзничь у его ног, я приподняла одно колено. Открыла глаза.
— Хозяин! — вырвалось у меня. Сердце захлестнула сладкая волна. Собрав последние силы, я встала на колени. — Я люблю тебя! — Склонив к его ногам голову, я принялась покрывать их поцелуями и слезами. — Хозяин! Хозяин! — рыдала я. — Я люблю тебя! Люблю!
— Скотина! — подняв меня на ноги, спокойно, с угрозой в голосе процедил он.
И отпустил меня. Я отшатнулась.
— Хозяин? — Вдруг стало страшно. — О, нет, хозяин! — закричала я. — Я люблю тебя!
Он взглянул на рыщущих вокруг неподвижного тела ящера акул. Акулы помельче кружили вокруг плота.
— Нет, хозяин! — визжала я. — Я люблю тебя! Люблю, хозяин!
Подошел, схватил меня сзади за шею и за ноги, поднял над головой.
— Нет, хозяин!
Сделал несколько шагов к краю плота.
Что я могу сделать? Еще мгновение — и швырнет меня на съедение акулам!
— Нет, — яростно прорычал он. — Слишком просто для мести воина. — И бросил меня на бревна к своим ногам.
Огляделся. В дощатый выступ ввинчено кольцо. Подтащил меня к нему, разорвал на мне тунику. Встав надо мной на колени, стянул обрывком ткани мне руки, закинул над головой, привязал к кольцу. Теперь я немного наклонно лежу перед ним навзничь. Откинув ногой обрывки туники, он вынул из ножен окровавленный нож — тот самый, которым убил морского ящера.
— Я люблю тебя, хозяин, — прошептала я.
— Я разрежу тебя на куски, — проговорил он, — и по частям буду бросать акулам.
Что ж, он может делать со мной все, что заблагорассудится.
Я в его власти.
Замахнулся, лезвие сверкнуло над головой. Я зажмурилась.
С размаху дюйма на четыре вонзил нож в дерево позади меня. Дрожа, я открыла глаза.
Смотрит сверху вниз.
— Вот я и добрался до тебя.
— Да, хозяин.
Опустился на колено. Рванул ярлычок на моем ошейнике. Прочел вслух: «Перешлите меня леди Элайзе из Ара, из Шести Башен». Рассмеялся:
— Ты — служанка женщины?!
Приподнял меня и снова швырнул на спину, прижав к плоту. Едва не лишившись чувств от его прикосновения, я прикрыла глаза.
Отпустил. Встал. Снова смотрит сверху вниз.
— Я люблю тебя, хозяин.
Пнул с размаху, я вскрикнула от боли.
— Лгунья!
Снова присел рядом, вытащил из древесины нож. Острие прижалось к горлу.
И опять воткнул в дерево в футе от меня.
— Нет. Акулы, нож — слишком милосердно для тебя.
На мое горло легла его рука. Сломать мне шею — ничего не стоит.
Я задрожала.
Рука его задумчиво поползла к моей правой груди.
— Нет, — размышлял он. — Акулы, нож — все это слишком милосердно.
— Пощади несчастную рабыню, — взмолилась я. Но в глазах его не было жалости. Его рука ползла по моему телу.
— Я гнался за тобой, — проговорил он. — Эти болваны из «Чатки и курлы» были настолько любезны, что сообщили, что тебя отправили на «Сокровище Джеда». Мы захватили небольшую галеру. Объединились с моряками из Порт-Кара. Я искал тебя во время боя. Это было непросто. Но пленников убедили заговорить. Выживших с «Сокровища Джеда» подобрало таранное судно «Лучана из Телнуса». Мы искали его. И нашли. Галеру уничтожили в сражении. Мои люди поплыли на корабль Порт-Кара. А я все охотился за тобой.
— Твоя охота была удачной, хозяин, — заметила я. — Ты добыл меня.
— Да. Добыл. Коварную маленькую лгунью, дрянь, предательницу в ошейнике. — Он взглянул на меня. — И вот она лежит передо мной, голая, связанная, в моей власти.
— Да, хозяин.
— Шлюха.
— Да, хозяин.
Он повертел из стороны в сторону мою голову.
— Даже уши проколоты!
— Да, хозяин.
— Ты еще узнаешь, шлюшка: месть воина — не шутка.
— Я твоя, хозяин. — Сквозь туман я глядела ему в лицо. Под нами покачивался плот. Я связана, в его безраздельной власти, прикрывавший мое тело обрывок ткани сорван. Мы одни на оставшемся от корабля обломке, в открытом море. — Я твоя, хозяин, — прошептала я, — делай со мной что хочешь.
Правая рука его все скользила по моему телу. Обхватив меня левой, он яростно — губами, зубами — впился в мою шею чуть повыше ошейника.
— Я люблю тебя, Клитус Вителлиус! — закричала я.
Он ударил наотмашь: я, рабыня, посмела назвать его по имени!
И снова набросился на мое тело.
— Я твоя! — не в силах сдержаться, закричала я. Пусть слышит море и небо. Пусть слышит он.

Глава 23. НА ПЛОТУ

Под сверкающими звездами Гора, под тремя белыми лунами и темным небом среди огромного пустынного океана я лежала на грубой древесине в объятиях Клитуса Вителлиуса, моего хозяина. В бревна бились волны. Он отвязал меня от кольца, чтобы, следуя его указаниям, я могла услаждать его плоть.
Положив голову ему на живот, я обвила его руками. Лежа на спине, он держал в ладонях мою голову.
— Только не думай, что ты моя любимая рабыня, — предупредил он. — Ты всего лишь лгунья, моя пленница, предательница, которую я походя взял.
— Знаю, хозяин, — я прижалась к нему губами. Он не щадил меня. Досталось мне здорово.
— На твоем месте, — проговорил он, — я бы трясся от страха. Я поцеловала его.
— А ты не кажешься испуганной.
— Я всегда боялась тебя, хозяин, — призналась я. — Боялась твоего неистового нрава, твоей силы, твоей воли. Но я люблю тебя.
Резким рывком перевернув меня на спину, прижав к бревнам, он ел меня глазами.
— Лгунья!
— Это правда, хозяин. — Я заглянула ему в глаза.
— Ты любишь всех подряд!
— На мне ошейник. Он рассмеялся.
— Я — земная женщина. И не в силах устоять перед объятиями мужчин Гора. Но тебя, хозяин, я люблю больше всех, только тебя люблю по-настоящему.
— Выкручиваешься, хочешь избежать наказания.
— Нет, хозяин. Наказывай.
Ладони его крепко сжимали мои руки. Какой сильный! И какая я слабая!
— Ты в моих руках.
— Да, хозяин.
— И не рассчитывай своими улыбочками и нашептываниями отвратить мою месть.
— Не рассчитываю, хозяин.
Он раздраженно вскочил. Отошел на пару шагов, уставился в море. Я по-прежнему лежала на своем месте. Обернулся, смотрит.
— Я в твоей власти, хозяин, — уверила его я. — Мсти.
Он вынул нож и с яростью ткнул его обратно в ножны. Отвернулся.
Я улыбнулась, встала на колени, потянулась всем телом и промурлыкала:
— Девушка проголодалась.
Он не шевельнулся, все смотрел в море.
— Странно, — проговорил он наконец.
— Что странно, хозяин?
— Молчи, рабыня.
— Да, хозяин.
Не станет он делиться со мной своими мыслями.
— Может ли это быть, Клитус Вителлиус? — пробормотал он, нетерпеливо обернулся и посмотрел на меня.
— Я предала тебя, хозяин, — заговорила я, — потому что любила. Не люби я тебя так — не смогла бы так ненавидеть. Жила мыслью о мести и, когда подходящий момент представился, совершила это изощренное, немыслимое предательство. А когда тебя увели, себя не помнила от горя. Плакала, кричала. Предала своего любимого! Все в жизни точно в прах обратилось. Лучше бы меня предали. Когда узнала, что ты бежал, чуть с ума не сошла от радости. Знать, что ты жив, на свободе — больше мне ничего не надо.
— Предательница, — бросил он.
— Я здесь, — напомнила я. — Делай со мной что хочешь. Он сверлил меня бешеным взглядом. Отвернулся. Снова глянул мне в лицо.
— Скоро рассвет. Я устал. Пора связать тебя на ночь.
— Пожалуйста, не связывай меня, хозяин. — Я встала, откинула назад волосы, улыбнулась. — Обещаю: я не убегу.
Плот подо мной ходил ходуном.
— Я хорошо знаю, как наказывают убежавших рабынь.
— Ложись к кольцу, — приказал он, — и молчи.
— Да, хозяин.
Я легла у кольца.
— На бок!
Повернулась на бок. Он — хозяин. Я почувствовала, как он крепко стягивает мне руки за спиной.
Как убедить его в моей любви? Так хотелось, чтоб знал, как я люблю его. А потом пусть делает со мной что угодно.
Оторвав две полоски ткани от моей туники, он скрутил их, продел под ошейник, привязал импровизированную веревку к ввинченному в древесину железному кольцу. Привязь короткая, не длиннее дюйма. Вынул из ножен нож, воткнул в бревно в нескольких дюймах от себя и улегся. Отвернулся от меня и тут же заснул.
Гнев, ярость воина — все это я могу понять. Но куда больнее ранило недоверие.
Голову почти не повернуть. Привязал к кольцу едва ли не вплотную. Руки не освободить. Воин связывал.
Я хотела быть его любимой рабыней, а стала пленницей, предательницей, и вот теперь, пойманная, лежу, спутанная веревками, жду мести преданного мною хозяина, воина Гора.
Знаю — месть его еще не свершилась. Я беспомощно заворочалась. Впервые стало по-настоящему страшно. К тому же на плоту становилось холодно.

Глава 24. В ЦЕПЯХ В ТРЮМЕ ГАЛЕРЫ

— Вставай, рабыня! — Клитус Вителлиус пнул меня ногой.
Я открыла глаза. Отвязав от кольца мой ошейник, он стянул мне щиколотки скрученной из обрывков туники веревкой. Сорвал с меня остатки туники, швырнул ее в море. Голая, со связанными за спиной руками и перетянутыми самодельной веревкой ногами, я села на бревно.
Навстречу нам неторопливо шел корабль. Средней величины галера, по двадцать весел по каждому борту. Треугольный парус приспущен. Клитус Вителлиус в ожидании стоял на плоту.
На мачте полоскались два флага — Порт-Кара и еще один, с силуэтом головы боска поверх зеленых полос на белом поле. Вспомнился разговор помощников капитана с «Сокровища Джеда». Боек из Порт-Кара.
Повернув, галера легко пристала бортом к плоту. У поручней стоял широкоплечий, но поджарый детина с огромными ручищами. Широкое лицо, глаза сероватого оттенка, непослушные рыжеватые волосы треплет ветер. Было в нем что-то от животного — что-то необъяснимое, непредсказуемое — ум, жестокость, хватка. Одного взгляда на стоящего расставив ноги на палубе мужчину было достаточно, чтобы понять: перед тобой воин. Оказаться в его руках было бы страшновато. Глаза оценивающе скользнули по моему телу: хочешь не хочешь, а вспомнишь, что ты рабыня.
Клитус Вителлиус вскинул руку в приветствии воинов. Таким же жестом ответил мужчина.
— Я Клитус Вителлиус из Ара, — прокричал мой хозяин, — я ваш пленник?
— Есть у нас небольшая размолвка с Аром, — отвечал мужчина. — Да больно уж суденышко у тебя утлое.
Клитус Вителлиус рассмеялся.
— Клитус Вителлиус из Ара и его люди, — продолжал мужчина, — как сообщает Самос из Совета Капитанов Порт-Кара, позавчера выступили на стороне Жемчужины Тассы и показали себя весьма достойно.
Жители Порт-Кара иногда называют свой город Жемчужина Тассы. Чужие же величают его по-разному, вплоть до «логова воров и головорезов» или «пристанища пиратов». Правит городом Совет Капитанов.
— Сделали, что могли, — отвечал Клитус Вителлиус. — Кос, как тебе известно, воюет с Аром. — Клитус Вителлиус взглянул на собеседника. — Что с моими людьми?
— Живы-здоровы. На судне Самоса, «Тасса убара».
— Прекрасно!
— Твоя посудина, — ухмыльнулся мужчина, — похоже, на воде держится, но уж больно неуклюжая.
— Я прошу взять на борт двоих, меня и рабыню. — Клитус Вителлиус кивнул в мою сторону.
Мужчина перевел на меня глаза:
— Славная скотинка!
— Предательница, — уточнил Клитус Вителлиус.
— Не сомневаюсь, ты накажешь ее как следует.
— Именно это я и собираюсь сделать.
Я понурила голову.
— Я беру вас на борт, — улыбнулся мужчина.
Руки хозяина подхватили меня и передали моряку, тот поднял меня над поручнями и, связанную, поставил на колени у мачты.
Мгновение спустя, ухватившись за протянутую руку, прыгнул на борт и Клитус Вителлиус.
— Разворачивай! — приказал рулевому мужчина.
— Левые весла! — скомандовал старшина гребцов. — Греби!
Галера неторопливо разворачивалась.
Принявший нас на борт мужчина разглядывал меня. Нагая, связанная, я подняла на него глаза.
— По долгу вежливости, — сказал Клитус Вителлиус, — я предоставляю тебе и твоим рабам право потешиться с этой женщиной. Но оставляю ее за собой. Если пожелаешь получить ее без моего разрешения, придется сражаться.
— Хочешь сохранить ее, чтобы хорошенько наказать? — Да.
Мужчина присел около меня. Руками раскрыл мне рот.
— Варварка.
— Да, — согласился Клитус Вителлиус.
Хозяин, свободный мужчина, разрешил мне закрыть рот. Повертел в руках ярлычок на ошейнике, стер с него соль.
— Меня везли к леди Элайзе из Ара, — проговорила я, — к моей хозяйке.
— Тебе больше бы пристало принадлежать мужчине, — хмыкнул моряк.
— Да, хозяин.
— Кажется, рабыня заинтересовала тебя, — удивился Клитус Вителлиус.
— Тебя привезли с Земли? — обратился ко мне мужчина.
— Да, хозяин.
— Ты жила в Косе, прислуживала в таверне под названием «Чатка и курла»?
— Да, хозяин.
Ладони его крепко сжали мне руки.
— Прекрасно, — пристально взглянув на меня, процедил он. Меня охватил ужас. — А теперь я задам тебе один простой вопрос. И если хочешь прожить еще хотя бы пять инов, ты без проволочек ответишь на него, как на духу.
Двое матросов схватили Клитуса Вителлиуса, тот сопротивлялся. В отчаянии я не сводила с него глаз.
— Доводилось ли тебе слышать о человеке по имени Белизариус?
— Да, хозяин, — прошептала я. — Я принесла ему послание.
— Какое?
— Не знаю! Он встал.
— Мы получим это послание.
— Я не знаю, что в нем! — закричала я.
— Отпустите меня! — потребовал Клитус Вителлиус.
— Турнок, отведи рабыню вниз, — приказал мужчина. — Надень на нее сирик. И посади на цепь в трюме.
Могучий светловолосый великан взвалил меня на плечо.
— Хозяин! — кричала я Клитусу Вителлиусу.
— Отпустите меня, — сопротивляясь захватчикам, ревел Клитус Вителлиус.
— Я поговорю с тобой на верхней палубе, — сказал ему главный. — Наедине.
— В чем дело? — бушевал Клитус Вителлиус.
— Отпустите его, — приказал матросам мужчина. Клитуса
Вителлиуса отпустили.
— Пойдем на верхнюю палубу. — Мужчина повернулся и отправился наверх. Следом — взбешенный Клитус Вителлиус.
Неся меня на плече, здоровяк матрос по короткой лесенке спустился в люк.
Потолок в трюме низкий, пришлось ему взять меня на руки и пригнуться. Чего тут только не было: и оружие, и припасы, и сокровища с разграбленного каравана. Видно, взяли немало судов. Богатая добыча. Пожалуй, на одном этом корабле богатств хватило бы на дюжину убаров.
Матрос положил меня на бок на доски. В тусклом свете корабельного фонаря я разглядела у стены пятерых девушек. Все голые. Все прикованы цепью за левые лодыжки к общему кольцу.
Мужчина принес сирик, надел мне на шею, на запястья и на лодыжки. К цепи, соединяющей ошейник, наручники и ножные кольца, прикрепил другую, продел ее конец в массивное кольцо, скрепил висячим замком. И только теперь развязал путы на руках и ногах. И вот я в кандалах, прикована к железному кольцу. Куда надежнее веревок.
— Мужчин сняли с баркаса, — заговорила одна из девушек, — заковали в цепи и погрузили на корабль.
— Каких мужчин? — не поняла я.
— Тех, что сидели со мной в баркасе, — объяснила она. — Ты меня помнишь?
— Нет.
— Мы были вместе на «Лучане из Телнуса».
— Ты — свободная! — ахнула я.
Горько рассмеявшись, она взвесила на руке тянущуюся к| изящной лодыжке цепь. Указала на соседок:
— Все мы были свободными.
— Радуйтесь, — сказала я, — что понравились мужчинам. Кое-кто из девушек вздрогнул.
— Нас отвезут в Порт-Кар и продадут, — посетовала одна.
— Что это такое — быть рабыней? — спросила другая. Хорошенькая!
— Скоро узнаешь, рабыня, — усмехнулась я. Она испуганно прижалась к стене трюма.
— Что это за корабль? — поинтересовалась я.
— «Дорна», — ответил кто-то.
— А кто капитан?
Так как же имя того жилистого, могучего, похожего на зверя рыжеволосого гиганта, явно из воинов? Он так напугал меня.
— Боек из Порт-Кара, — был ответ.
Крышка люка над головой закрыта, я слышала, как щелкнул замок. Скованная кандалами, я сижу на цепи в трюме «Дорны», судна, принадлежащего грозе морей, пирату и работорговцу Боску из Порт-Кара.
Я улеглась на доски.
«Мы получим это послание», — сказал он.
Но я же не знаю, что оно значит!
«Мы получим послание».
Не представляю, что со мной сделают, когда поймут, что передать им послание я не в силах.
Идет война. Я, сама того не ведая, несла послание одной и  з воюющих сторон. И попала в руки другой стороны.
Девушки сжались у стены. Как я завидовала им! Их пометят клеймом, и станут они просто рабынями.
Повиноваться во всем, доставлять мужчинам наслаждение — вот и все, что от них требуется.
Я лежу на шероховатых досках. Руки и ноги схвачены цепью. Что будет со мной?

Глава 25. ПОСЛАНИЕ

Я протянула нитку бус седовласому, коротко стриженному мужчине с квадратным подбородком. Лицо обветренное, в ушах — крошечные золотые колечки. Это Самос, глава Совета Капитанов Порт-Кара. По одну сторону от него, скрестив ноги, восседал Боек из Порт-Кара, рядом сосредоточенно следил за происходящим Клитус Вителлиус. По другую сторону от седовласого — худощавый сероглазый человек в зеленой одежде врача. Искандер, выходец из Турий, искусный лекарь, прославившийся умением проникать в самые потаенные глубины человеческой психики.
Не вставая с колен, я присела на пятки. В комнате еще две рабыни в шелках и ошейниках, стоят на коленях, ждут знака, готовые служить мужчинам. Я — нагая. Так было и тогда, в доме Белизариуса, когда я нанизывала бусы для него.
Положив на столик нитку бус, Самос озадаченно разглядывал мое творение.
— И все? — наконец спросил он.
— Да, хозяин, — ответила я.
Незадолго до этого лекарь Искандер заставил меня выпить какое-то странное пойло.
— Это поможет тебе расслабиться, — пояснил он, — и приведет твое сознание в необычное состояние. Я стану говорить с тобой — память твоя обретет невиданную доселе ясность. Всплывут мельчайшие детали. И ты воспримешь мое внушение.
Не знаю, каким зельем опоил он меня, но оно и правда оказалось эффективным. Постепенно под его действием, повинуясь умиротворяющему, но властному голосу Искандера, я рассказала все о доме Белизариуса и о том, что там происходило. Я и так припомнила бы многое — кто что делал, кто что говорил, но в том удивительном состоянии, в которое с помощью снадобья и внушения поверг меня Искандер, в памяти с поразительной ясностью всплыли самые незначащие подробности, мелочи, которые не задерживаются в сознании здравого человека, отбрасываются как нечто абсолютно несущественное. Одетая в короткую голубую тунику белокурая рабыня по имени Лума, стоя на коленях подле Боска, записывала мои слова. Судя по цвету туники, когда-то она была переписчицей. Ноги ничего, красивые.
— Какое имеет значение порядок слов? — спросил Самос Искандера.
— Большое, — отвечал Искандер. — Это как ключ. Как в арбалете. Все по порядку. Каждая мелочь — на своем месте. Иначе стрела не вылетит. Замочек не откроется.
— Странно как-то, — протянул Самос.
— Странно, потому что непонятно, — объяснил Искандер. — На самом деле все это не более странно, чем устройство замка или арбалета. А нам и нужно разобраться в устройстве — в данном случае это вербальная структура, диалог. Слова тут действуют как спусковой крючок, дают толчок нанизывать бусинки.
— А нельзя просто приказать ей припомнить последовательность цветов?
Как раз этого припомнить я и не могла.
— Нет, — отрезал Искандер. — Этого она не сможет. Или сделает неправильно.
— Почему? — допытывался Самос. — Разве снадобья недостаточно?
— Девушку тщательно подготовили, — терпеливо растолковывал Искандер. — Подвергли мощному внушению. Постепенно мы пробьемся сквозь эти дебри, но нет никакой уверенности, что не наткнемся на ложные воспоминания, которые внушили ей, чтобы запутать нас, увести в сторону. Полагаю, мы столкнемся с переплетением фальшивых и истинных воспоминаний. И самая эффективная тактика — воспроизвести ситуацию, действующую как спусковой механизм.
— Значит, по твоему мнению, в ее памяти может храниться несколько вариантов расположения бусинок?
— Да. И в каждом заключен разный смысл.
— Стало быть, какое из посланий настоящее, разобраться мы не сможем?
— Совершенно верно, — согласился Искандер. — Но нам известна последовательность действий, вызывающая из памяти то самое, основное послание.
— Иначе, — вступил в разговор Боек, — и сам адресат не отличил бы истинное послание от ложного.
— Точно, — кивнул Искандер.
— В таком случае, — повелел Самос, — продолжай восстанавливать пусковой механизм, ищи ключ.
Искандер снова принялся задавать мне вопросы.
Я протянула нитку бус седовласому, коротко стриженному мужчине с квадратным подбородком, Самосу из Порт-Кара. Не вставая с колен, присела на пятки. Самос положил бусы на столик.
— И все?
— Да, хозяин, — ответила я.
— Но в них — никакого смысла.
— Вот эти бусы, — проговорил Искандер. — Я сделал все, что мог. Если в них есть смысл, разгадывать его — не по моей части.
— Дай мне бусы, — попросил Боек из Порт-Кара. Самос протянул ему нитку.
— Обрати внимание, — рассматривая ее, заметил пират, — на частоту желтых бусинок. Каждая третья бусинка — желтая.
— Да, — пригляделся Самос.
— Почему?
— Не знаю.
— Если каждая третья — желтая, — предположил Боек, — можно сделать вывод: суть в парах бусинок, заключенных между желтыми. Смотри: вот за красной идет синяя, а здесь — красная за оранжевой. И таких сочетаний множество. Может, это буквы?
— А если цвета расположены в обратном порядке? — спросил Самос.
— Тогда, безусловно, это другая буква.
— Ключа к шифру у нас нет, — напомнил Искандер.
— Переберем все сочетания! — стукнув по столу, рявкнул Самос.
— Можно предположить, — продолжал Боек, — что послание — на горианском. Насколько мы знаем, известный нам лишь по имени, а имя это может быть вымышленным, Белизариус — горианин.
— Да? — проронил Самос.
— Смотри, — Боек внимательно рассматривал бусы, — чаще всего встречается сочетание синей и красной.
— Ну и что? — не мог взять в толк Самос.
— В горианских словах, — объяснил Боек, — чаще всего встречается буква «этта». Для начала можем предположить, что синей и красной бусинками обозначают «этту».
— Ясно.
— После нее чаще всего встречаются «тау», «ал-ка», «омни-он» и «ню». Дальше следуют «ар», «ина», «шу» и «хомен», ну и так далее.
— Откуда это известно? — удивился Самос.
— Выяснили, подсчитывая буквы в тысячах слов из разных рукописей.
— Это писцы высчитали? — поинтересовался Самос.
— Да, — ответил Боек.
— А зачем им это?
— Эти исследования, официально по крайней мере, проводились в пику предполагаемым секретным разработкам шифровальщиков для Сардарских ярмарок. Собирались писцы, придумывали, как упростить письменный алфавит, сделать его единообразным. Это и для обучения важно — чтобы дети учили сначала буквы, которые встречаются чаще всего.
— Я учил алфавит, начиная с «ал-ка», — усмехнулся Самос.
— Я тоже, — подхватил Боек. — А может, надо было начинать с «этгы»?
— Но это же против всех устоев! — вскричал Самос.
— Верно, — согласился Боек. — Потому-то все эти нововведения особого успеха и не имели. И все же кое-что интересное выяснить удалось. Например, высчитали не только какая буква встречается чаще, какая реже, но и точно определили, во сколько раз. «Этта», скажем, употребляется в двести раз чаще, чем «алтрон». Язык больше чем на сорок процентов состоит из букв, которые я назвал первыми: «этта», «тау», «ал-ка», «омни-он» и «ню».
— Не может быть!
— Так и есть. Мало того. Вместе с буквами «ар», «ина», «шу» и «хомен» они составляют больше шестидесяти процентов.
— И все же мы можем перебрать все возможные сочетания, — упорствовал Самос.
— Конечно, — не стал спорить Боек. — В таком коротком послании мы, возможно, могли бы подобрать несколько очевидных вариантов. Короткие тексты, особенно не отражающие общестатистической частоты встречаемости букв, бывает очень трудно расшифровать, даже если шифр элементарный.
— Элементарный? — переспросил Самос.
— Шифров существует великое множество. Одни основаны на замещении знаков, другие — на перестановке. Полагаю, перед нами послание, зашифрованное просто с помощью замещения.
— Почему?
— Человек по имени Белизариус прочел его почти сразу. Более сложные шифры, в которых используются ключевые слова или ключевые цифры, читают при помощи дешифровочных кругов или специальных таблиц.
— А что, любой код можно разгадать? — поинтересовался Самос.
— Не надо путать код с шифром, — сказал Боек. — В коде определенным знаком или сочетанием знаков обычно обозначают слово, а не букву. Расшифровка кода требует специальных книг. Так что код в общем-то разгадать невозможно. Если кодовая книга попадет во вражеские руки, использование кода, разумеется, теряет всякий смысл. Коды уязвимы в одном отношении, шифры — в другом.
— Как по-твоему, враги рискнули бы использовать на Горе кодовые книги или устройства?
— Вряд ли, — улыбнулся Боек.
— А есть такие шифры, которые невозможно разгадать?
— Есть, — кивнул Боек. — И практически, и теоретически их существование возможно. Если шифр используется единожды, в данном коротком послании, то разгадать его невозможно. Просто недостаточно материала для работы. Теоретически невозможно разгадать однорядный шифр. В нем используются ключевые слова или цифры, но в каждом последующем послании ключ меняется в заранее оговоренном порядке. Получается, что каждый текст — единственный в своем роде, расшифровать его можно, только зная последовательность смены ключей. Например, и отправитель, и адресат знают, что в шестом послании будет использован ключ номер шесть, и так далее.
— Сложно, — заметил Самос.
— Отправитель и адресат должны иметь дешифровочные таблицы, — добавил Боек. — Так что хоть этот способ и удобнее использования кодовых книг, но у них есть некоторые общие недостатки.
— Почему ты считаешь, что здесь использовано простое замещение?
— Сужу по легкости, с какой прочел послание Белизариус. Такие шифры просты и удобны, так что, по-моему, простое замещение вполне вероятно.
— А надежен ли такой способ? — усомнился Самос.
— Надежность шифра, — усмехнулся Боек, — не в самом шифре, а в том, чтобы никто не догадался, что перед ним шифровка. Это же не испещренный неведомыми письменами клочок бумаги, на который сразу обратят внимание, посчитав секретным посланием, который вызовет любопытство, который интересно разгадать. Нет, на вид это болтающиеся на шее у какой-то рабыни ничем не примечательные деревянные бусы — дешевые, обычные, незатейливые.
Самос поднял нить со стола. Что за тайны она хранит?
— К тому же, — продолжал тот, кого называют Боском из Порт-Кара, — рабыня и сама не понимала, что за роль ей отведена. Долгое время вообще не знала, что несет послание. Да и то, как вызвать из ее памяти порядок, в котором нанизываются бусинки, и контрвнушение, из-за которого припомнить этот порядок без восстановления соответствующей обстановки она не может, — все это добавляет надежности. — Боек улыбнулся. — А еще удобство простого заместительного шифра в том, что для него не требуется кодовых книг, дешифровочных кругов или таблиц, так что он не только надежен, но и прост.
— Враги, как всегда, на высоте, — проронил Самос.
— Пожалуй, что так, — согласился Боек.
— А не можем мы захватить этого Белизариуса?
— Мы же не знаем, где его искать. — Боек перевел глаза на Искандера из касты Целителей. — Захвати мы человека по имени Белизариус, удалось бы выведать у него ключ к шифру?
— Возможно, — ответил Искандер. — Только, скорее всего, сказанные самим Белизариусом слова могли стереть ключ из его памяти.
— Неужто враги так изощренны? — не поверил Самос.
— Думаю, да. — Искандер из касты Целителей указал на меня пальцем: — Вы уже могли убедиться в их искусстве.
Я потупилась.
— А твои снадобья, могут они помочь?
— Возможно. Только вдруг он выдаст множество ключей? Кто знает?
Самос взглянул на Боска:
— Ты можешь прочесть шифровку?
— Не знаю, — размышлял Боек вслух. — Взгляните, как повторяются бусинки. Повторяются несколько раз, заполняя всю нитку. Стало быть, послание совсем короткое.
— Может, его вообще невозможно прочесть? — встревожился Самос.
— Может быть.
— Интересно, — Самос взглянул на меня, — почему, выжав из девки все, ей не перерезали глотку?
Я вздрогнула.
— Наверно, не слишком опасались, — предположил Боек. — Решили, что неуязвимы.
— Можно говорить, хозяин? — подала я голос.
— Говори, — разрешил Самос.
— Белизариус сказал, что посторонние послания не поймут, даже если сумеют прочесть. Им оно покажется бессмысленным.
— Капитан, — обратился Самос к Боску, — начинай работать.
— Начинаю, капитан, — улыбнулся Боек и повернулся к Луме: — Срисуй порядок бусинок. Промежутки делай побольше. И дай мне бумагу и грифель.
— Да, хозяин. — В мгновение ока ее быстрая рука справилась с задачей, и вскоре она уже передавала Боску бумагу и грифель.
— Для начала, — проговорил Боек, — предположим, что синий и красный — «этга». Следующее по частоте — сочетание оранжевого и красного. Допустим, это «тау».
Подавшись вперед, я не спускала с него глаз. Никто не проронил ни слова. Самос и Клитус Вителлиус напряженно следили за манипуляциями капитана. Боек работал быстро, но временами, казалось, его охватывала ярость. Не раз и не два отбрасывал он начальное предположение, начинал сначала, потом снова, и снова, и снова.
Наконец он положил грифель на стол и безрадостно уставился на клочок бумаги.
— Я прочел послание, — проговорил он ровно.
Повернувшись к двум стоящим на коленях рабыням, Самос приказал им уйти. Те торопливо бросились вон. Боек глянул на Луму.
— Да, хозяин, — прошептала она, вскочила и тоже поспешила из комнаты. Когда приказывает мужчина, мешкать не приходится.
— Хочешь чтобы я вышел? — спросил Клитус Вителлиус.
— Останься, если хочешь, Клитус Вителлиус из Ара, — вопросительно глянув на Боска, ответил Самос.
Клитус Вителлиус кивнул. А я, нагая, по-прежнему стояла на коленях. Боек перевел злобный взгляд на лежащий перед ним клочок бумаги.
— Никакого смысла, — прорычал он.
— Что в послании? — спросил Самос.
И Боек из Порт-Кара прочел:
— Прибывает Пол-уха. — И добавил: — Никакого смысла.
— Нет, — побелев как снег, прошептал Самос, — смысл есть.
— Так в чем же он? — не терпелось Боску.
— Когда ты получила послание, рабыня? — спросил меня Самос.
— Довольно давно, хозяин.
— Я отбил ее, — вмешался Клитус Вителлиус, — у двоих мужчин у границ Салерианской Конфедерации ранней весной.
С тех пор я перебывала рабыней Клитуса Вителлиуса, Тур-нуса из Табучьего Брода, в крепости Турмусовых Камней, в «Ошейнике с бубенцом», побывала в руках Элайзы Невинс, служила в «Чатке и курле».
— Поздно, — мрачно произнес Самос.
— Что поздно? — спросил Боек из Порт-Кара.
— Сомнений нет: Пол-уха уже на Горе.
— Кто такой Пол-уха?
— Настоящее его имя нам неизвестно. А на Горе его называют Пол-уха.
— Кто он?
— Великий полководец Курий.
— Его прибытие на Гор так много значит?
— Наверняка он явился на Гор, чтобы командовать военными действиями Курий против нашей планеты.
Курии… Ничего не понимаю. Наверно, враги.
— Неужели так важно, что он на Горе? — выспрашивал Боек.
— Боюсь, это крайне важно. — Самоса, казалось, трясло. Вот неожиданность! А на вид такой твердый, неустрашимый. Видно, и впрямь зловещее послание принесли мои бусы, если вздрогнула такая несокрушимая скала.
— И что это означает?
— Боюсь, — вздохнул Самос, — это означает скорое вторжение.
— Вторжение? — встрепенулся Клитус Вителлиус.
— Вторжение врага, — отчеканил Самос.
— Врагов Ара? — в ярости переспросил мой хозяин.
— И Ара, и Порт-Кара, и Коса, и Тарны — всей планеты.
— Пол-уха, — задумчиво повторил Боек из Порт-Кара. — Хотелось бы мне с ним встретиться.
— И мне! — вскричал Клитус Вителлиус.
— Я кое-что о нем знаю, — попытался охладить их пыл, Самос, — и вовсе не жажду с ним познакомиться.
— Мы должны найти его! — загорелся Боек.
— Где же его искать? Где? — Самос взглянул на лежащие на столике бусы. — Нам известно одно: Пол-уха где-то здесь, на Горе, среди нас.
В освещающей комнату лампе потрескивало масло. Посмотрев на меня отсутствующим взглядом, Самос бросил стоящим позади стражникам:
— Запереть ее. И приковать покрепче.

Глава 26. ВОЗВРАЩЕНИЕ В АР. ЧТО СЛУЧИЛОСЬ С ЭЛАЙЗОЙ НЕВИНС

— Ванна готова, госпожа!
Опустив голову, облаченная в короткую белую рабскую тунику, я стояла на коленях перед леди Элайзой из Ара, из Шести Башен.
Сидя на огромном ложе, одну за другой она протянула мне ноги. Я сняла с нее сандалии, поцеловала их и поставила в сторону. Она встала. Встала позади нее и я, сняла с нее платье и, поцеловав его, бережно положила на ложе.
Она одобрительно улыбнулась мне:
— Может быть, из тебя все же получится неплохая служанка,
Джуди.
— Надеюсь, госпожа будет довольна, — смиренно ответила я. Повинуясь ее знаку, я принесла полотенце и, поцеловав его, обернула ей волосы.
Она подошла к утопленной в полу ванне, пальцами ноги попробовала воду, потом ступила глубже и легла, откинувшись назад.
— Великолепно, Джуди.
— Спасибо, леди Элайза, моя госпожа.
Я так тщательно выверяла температуру, подливая горячей воды из греющегося на железной треноге сосуда! Значит, не ошиблась. Не высекут.
Я служила ей, повинуясь во всем, выполняя малейшие прихоти. Висящая на стене шитая бисером дамская плетка всегда у меня на глазах. Отведать ее не хотелось.
Моя хозяйка нежилась в благоуханной радужной пене.
Я — Джуди, ее рабыня, ее служанка. Веду дом, убираю, вытираю пыль. Готовлю и стираю. Выполняю всю грязную рабскую повседневную работу. Для нее я — выгодное приобретение. Часто, сцепив мне наручниками руки за спиной, повесив на шею кожаный мешочек с перечнем заказов и горстью монет, она отправляет меня за покупками. Торговец привязывает мне на шею заказанные ею товары, кладет в мешочек сдачу, затягивает его потуже, иногда на прощание награждает дружеским шлепком, напоминающим, что я хорошенькая, хоть и принадлежу женщине, и отсылает обратно к хозяйке. Или моя госпожа сама отправляется за покупками, а я, нагруженная поклажей, почтительно иду следом, потупив взор, не смея поднять глаза на встречных мужчин. Однажды мне улыбнулся красавец раб. Согретая его ласкающим взглядом, я, к его удовольствию, невольно зарделась и тут же была отправлена обратно домой, под плетку. Как я и предполагала — а вскоре уверилась окончательно, — мужчин леди Элайза презирала и ненавидела, питая, однако, при этом к ним жгучий, неутолимый интерес. Задавала вопросы, на которые легко с глазу на глаз ответить рабыне и очень непросто — свободной женщине. Расспрашивала о путах и цепях, о чувствах рабыни, о том, что заставляют ее делать мужчины, как должна она вести себя, как разговаривать. Интересовалась самыми интимными подробностями жизни крестьянской невольницы, хотела знать, как обращаются с девушками мужчины в тавернах. Я старалась отвечать честно. Она возмущалась, впадала в ярость.
— Да, госпожа, — опустив голову, бормотала я.
— Как счастлива ты, должно быть, Джуди, — восклицала, бывало, она, — что вырвалась из этого кошмара, попала в услужение к женщине!
— О, да, госпожа, — неизменно отвечала я. Разве объяснишь ей, какой упоительный трепет охватывает рабыню в объятиях мужчины, как сладостно повиноваться его несгибаемой воле?
Выпростав из пены изящную левую руку, она неторопливо, с удовольствием разглядывая, принялась мыть ее правой рукой.
Как и многие фригидные женщины, к своей внешности она относилась невероятно ревностно. Неужели не понимала, что ни в красоте ее, ни в ней самой нет никакого проку, если не сжимают ее в объятиях мужские руки?
— Как ничтожны и жалки мужчины, Джуди! — проговорила она.
— Да, госпожа.
Почему-то именно в ванне ее часто обуревало желание говорить о мужчинах и о своем презрении к ним.
— Сегодня, — сообщила она, — на рынке я видела, как мужчина бил привязанную к кольцу рабыню. Это было ужасно.
— Да, госпожа.
Интересно, чем провинилась рабыня? Не сумела, наверно, угодить. Я в тот день на рынок с хозяйкой не ходила, оставалась дома, прикованная к кольцу в ногах ее ложа.
— А потом, — продолжала она, — несчастная покрыла его ноги поцелуями.
— Ужасно, госпожа.
Не иначе, девушка пыталась умилостивить хозяина, вознося ему хвалу и упиваясь его властью над собой.
— Да, ужасно! — посетовала моя госпожа, леди Элайза из Шести Башен. — А еще по делам пришлось зайти на улицу Клейм.
— О, госпожа? — Случалось, отправляясь по делам, она не брала меня с собой.
— Там я увидела девушек на цепи. Голые, у всех на виду, мужчины их рассматривают! Гадость какая!
— Да, госпожа, — согласилась я.
Она грациозно подняла над водой ногу. Безукоризненно очерченная ступня. Красивая нога.
— Как по-твоему, Джуди, я красивая?
— Да, госпожа.
Она часто спрашивала об этом.
— Правда?
— Да, госпожа.
Я не кривила душой. Моя хозяйка невероятно красива и молода. Гораздо красивее меня.
— Думаешь, мужчинам понравилась бы?
— Да, госпожа.
— Что ж, за меня дали бы хорошую цену? — Она рассмеялась собственной шутке.
— Да, госпожа.
И об этом она меня уже спрашивала. И я отвечала честно. Честно ответила и на этот раз. Вот забавно: что за странные веши ее интересуют! На рыночном помосте, обнаженная, под кнутом аукциониста, Элайза Невинс, не сомневаюсь, принесла бы торговцу не меньше золотого тарска.
Витая в мечтах, она ополоснула стройные ноги.
И вдруг — негромкий шум. Этих звуков я ждала уже несколько дней.
Откинувшись всем телом, погрузившись в нежную пену по подбородок, она распласталась в воде, закрыв глаза. Села. Над водой показались плечи. Открыла глаза, взглянула в потолок.
— Что это такое — быть рабыней?
— Госпожа скоро узнает, — ответила я.
Леди Элайза резко обернулась и только теперь увидела ЕГО. У нее вырвался испуганный возглас.
— Кто ты?
— Ты леди Элайза из Ара, из Шести Башен? — осведомился он.
— Да!
— Именем Царствующих Жрецов Гора я обвиняю тебя в сотрудничестве с Куриями, за что тебе назначена соответствующая кара.
— Я не понимаю, о чем ты говоришь!
Из складок туники он вынул перевязанный лентой и скрепленный печатью аккуратно сложенный манускрипт. На желтоватой бумаге я разглядела оттиснутый черными чернилами штамп — традиционный горианский знак «кейджера».
— Вот, — объявил он, — подписанная Самосом из Порт-Кара грамота о порабощении. Ознакомься. Полагаю, никаких нарушений ты не обнаружишь. — Он швырнул бумагу на плиты пола.
— Нет! — пытаясь прикрыться, в страхе завопила она. — Теллиус! Барус!
— Твои приспешники тебе не помогут. Выяснено, что они из Коса. Они уже под арестом в магистрате Ара.
— Теллиус! Барус! — все надрывалась она.
— Ты одна, леди Элайза. Криков твоих никто не слышит. Высокий, сильный, в алой одежде воина. На поясе — длинный сложенный хлыст.
— Выходи из ванны, — приказал он, — и готовься к рабским оковам.
— Нет! — надрывалась она, — Беги, Джуди! Зови на помощь!
— Не надо, — проронил мужчина.
— Да, хозяин. — Я взглянула на леди Элайзу: — Прости, госпожа. Я — рабыня, которой приказывают мужчины. — И встала на колени.
— Сука! Сука! — завизжала она.
— Да, леди Элайза, моя госпожа.
Не вылезая из воды, стараясь укрыться в пене, она в ужасе повернулась к рослому пришельцу.
— Это какая-то ошибка! Оставь меня! Ты вторгся в покои дамы!
— Выходи из воды, — повторил он, — тебя ждут оковы.
— Ни за что! — упиралась она.
— Ты девственница? — спросил он.
— Да! — с яростью бросила она.
— Если придется лезть за тобой в ванну, — пригрозил он, — я возьму тебя прямо в воде.
— Принеси мое платье!
Он подошел к лежащему на ложе платью, но не передал его ей, а осмотрел, держа против света. Нашел в рукаве иглу в крошечном футляре, вынул. Вернулся к ванне. Она испуганно отпрянула. Сполоснув иглу, он вытер ее полотенцем и вложил обратно в футляр. Я и не знала, что в рукаве игла, — так искусно спрятала она ее в складках ткани.
Стоя у края ванны, мужчина смотрел на леди Элайзу.
Иголка наверняка была отравлена. Наверно, ядом Канды.
— Ты разоружил меня, воин, — признала она. — Теперь, будь добр, принеси мне платье.
Кое-как скомкав, он отбросил платье к стене.
— Прошу тебя, — заговорила она. — Я богата. Я дам тебе много золота.
— Встань! — повелел он. — И подними руки над головой.
— Ты вторгаешься в мою частную жизнь!
— Скоро, — напомнил он, — у тебя не будет права на частную жизнь.
— Оскорбляешь мою скромность!
— Если ты рабыня, быть скромной тебе не позволено. Что правда, то правда.
— Пощади, воин! — взмолилась она.
— Повинуйся, или тебя высекут! — прикрикнул он.
Элайза Невинс встала в ванне, словно сдаваясь, подняла руки над головой.
Пришелец откровенно рассматривал ее — небрежно, оценивающе, не спеша.
Под взглядом горианского воина она дрожала от страха.
А он подошел к краю ванны, присел и принялся рассматривать что-то справа от нее. Она отступила назад, от него подальше. Он отогнал ладонью пену, стал внимательно изучать стенку ванны и мгновение спустя уже вытаскивал из тайника под плиткой маленький кинжал. Смыл с него яд, вытер полотенцем, как до этого иглу, и отбросил к стене, туда, где валялось скомканное платье. А я и не подозревала ни о существовании тайника, ни о запрятанном в нем оружии.
Элайза, подняв руки, стояла у противоположной стороны просторной, утопленной в полу ванны.
— Освободи меня! — предложила она. — Я хорошо заплачу. Он поднял на нее глаза.
— Я дам тебе столько, что ты сможешь купить вместо меня десяток рабынь!
— Но ни одна из них не будет Элайзой Невинс.
Она надменно вскинула все еще обвязанную цветастым полотенцем голову.
— Грамоту о порабощении смотреть будешь?
— Если можно, — ответила она.
— Подойди сюда, — распорядился он. — Руки не опускай.
Не опуская рук, она подошла к разложенному на полу манускрипту.
— Из тебя получится неплохая рабыня, — проговорил он. — Можешь опустить руки. Стань на колени — грамоту о порабощении женщина всегда читает стоя на коленях. — Рабыня! — это уже мне. — Сними с ее головы полотенце, дай ей вытереть руки.
— Да, хозяин.
Осторожно — как бы не наткнуться на запрятанную иголку или еще какое-нибудь хитроумное приспособление — сняла я полотенце с головы моей хозяйки. По ее плечам рассыпался каскад роскошных темных волос. Элайза отбросила их за спину.
— Да, — причмокнул мужчина. — Неплохая рабыня.
Элайза вытерла руки и с убитым видом сорвала с манускрипта ленту с печатью.
— Ты грамотная? — спросил мужчина.
— Да, — язвительно бросила она.
— Понимаешь, что это такое?
— Да. Приказ о порабощении.
— Кроме того, — продолжал он, — ты, разумеется, понимаешь, что по горианскому торговому закону — единственному закону, признаваемому всеми городами, — ты подлежишь порабощению согласно отдельному разрешению. Будь ты из Ара, я имел бы право, если удастся, сделать тебя своей рабыней, ведь у нас с тобой разные Домашние Камни. Но поскольку, называя себя леди Элайзой из Ара, из Шести Башен, на самом деле ты являешься Элайзой Невинс с планеты Земля, то подпадаешь под общее разрешение: на тебя может претендовать любой горианин.
У землянки нет Домашнего Камня. Ее можно схватить, сделать презренной рабыней. И никакой закон этому не препятствует.
— Ты принадлежишь первому, кому попалась в руки, — продолжал мужчина. — Приготовься. Сейчас, как рабыню, я посажу тебя на привязь.
Он вынул из-за пояса длинную веревку со скользящим кольцом и замком-защелкой.
— Подожди, — протягивая руки, сказала она.
— Да?
— Бойся связывать меня в этом городе! Я и в самом деле из Ара.
— Опиши Домашний Камень Ара, — потребовал он. Леди Элайза потерянно уронила голову.
Достигая совершеннолетия, юные граждане приносят клятву на верность городу и участвуют в ритуале, принимая из рук старших хлеб, соль и огонь. Во время этой церемонии каждый юноша, каждая девушка удостаиваются чести подержать в руках и поцеловать Домашний Камень города, после чего их венчают лавровыми венками и облачают в мантии, посвящая в граждане. Этого мгновения жителю Ара никогда не забыть. У землян Домашних Камней нет. На Горе гражданами становятся только по достижении определенного возраста, после прохождения испытаний. В большинстве горианских городов молодым требуется поручительство взрослых граждан, не связанных с ними кровным родством. Приходится им также предстать перед советом граждан, который определяет, достоин ли юный претендент чести приобщиться к Домашнему Камню города. Гражданство на Горе обретают не автоматически, просто потому, что довелось родиться в том или ином городе, а сознательно, после подачи прошения. Приобщение к Домашнему Камню — событие для горианина далеко не рядовое.
— Ты утверждаешь, что ты из Ара, — отчеканил мужчина, — а не можешь описать Домашний Камень. Тогда подробно расскажи, как проходит церемония посвящения в граждане или, скажем, как празднуется основание города.
— Не знаю, — пробормотала она.
— Отвести тебя в магистрат Ара, — осведомился он, — и доказать им, что твое гражданство поддельно?
— Нет! — не на шутку испугалась она. — Нет! Необоснованные притязания на чужой Домашний Камень — серьезное преступление для горианина. Элайза Невинс содрогнулась. За это сажают на кол на городской стене!
— Пощади, воин! — взмолилась она.
— Ты из Ара? — спросил он.
— Нет, — признала она. — Не из Ара.
— Читай дальше.
Держа манускрипт трясущимися руками, она стала читать дальше.
— Пол? — спросил он.
— Женский, — прочла она.
— Происхождение?
— Планета Земля.
— Имя?
— Элайза Невинс.
В грамоте о порабощении — ее имя! Документ дрожал в ее руках.
— Это твое имя? — спросил мужчина.
— Да, — взглянув на меня, потом снова на воина, выдавила она. — Мое.
— Ты Элайза Невинс?
— Да. Я Элайза Невинс.
— Приговор?
— Рабство, — прочла она и неверной рукой протянула ему манускрипт.
— Приготовься к связыванию.
Пряча грамоту в складки туники, он отвел глаза, и в этот момент, вскочив на ноги, Элайза бросилась к стене и схватила кинжал. У меня вырвался испуганный возглас. С кинжалом в руках Элайза заметалась по комнате. Мужчина не двинулся с места. Запахнул тунику, пряча документ, взглянул на нее.
А она, наверно, и не представляла, что ее укрощение уже началось.
— Прочь! — кричала Элайза. — У меня нож! Я убью тебя! Прочь с дороги!
— Ты закончила омовение, — заговорил он, — освежилась. Теперь умасти свое тело маслами и благовониями.
— Прочь!
— Кажется, ты не спешишь повиноваться, — заметил он. Судорожно оглядываясь, она наткнулась глазами на ведущую из комнаты открытую дверь.
— Бежать некуда, — предупредил он. — Наружная дверь закрыта на цепь.
Она бросилась вон из комнаты, к наружной двери. Мы — за ней. Оказавшись в покоях, где, восседая в своем величественном кресле, некогда она впервые допрашивала меня, свою рабыню, Элайза принялась тянуть и дергать продетую сквозь кольца цепь, которой была закреплена задвижка, неистово кромсала дверь ножом. Потом бешено обернулась, уставилась на нас — волосы растрепаны, дыхание срывается. Рванулась обратно в спальню, захлопнула дверь, торопливо задвинула засовы.
Воин поднялся с кресла, в котором расположился, войдя в комнату, подошел к двери. Два удара ногой — и, повиснув на одной петле, разбитая дверь распахнулась. Прижатые засовами расщепленные доски болтались на косяке. Он отшвырнул ногой остатки двери. Посреди комнаты, отчаянно размахивая кинжалом, стояла Элайза.
— Назад! — закричала она.
Он вошел, глянул ей в лицо. Держась у него за спиной, проскользнула в комнату и я.
— Ты до сих пор не выполнила моего приказания — не умастила себя маслами и благовониями. Не желаешь слушаться?
— Прочь!
— Придется наказать.
— Прочь! — визжала она. — Прочь!
В мгновение ока он оказался рядом с ней. Она обрушила на него кинжал, и тут же он схватил ее за запястье, вывернул руку за спину и резко вздернул повыше. Привстав на цыпочки, она завопила от боли. Левой рукой держа ее за левое запястье, правой он поймал правое, вывернул за спину. Позвякивая, покатился по плитам пола бесполезный отныне кинжал. Мужчина отбросил его ногой в сторону. Мгновение держал ее неподвижно. Голова ее откинулась назад, глаза зажмурены, крепко стиснуты зубы. Потом от мощного удара ноги ее подкосились, и вот уже, опустив голову, у самого края ванны она стоит на коленях у его ног, руки скручены за спиной, он держит ее за запястье двумя пальцами.
— Придется наказать, — повторил он.
— Прошу тебя! — зарыдала она.
Отпустив руки, он схватил ее за волосы, швырнул ничком на пол — голова над самой водой.
— Я куплю свою свободу! — надрывалась она. — Позволь мне заплатить!
Он ткнул ее головой в воду, пониже, под благоухающую пену, подержал и вытащил.
— Не хочу быть рабыней! — Элайза задыхалась, отплевывалась, с головы ее текла вода.
Он снова окунул ее. Подержав подольше, вытянул из воды. Снова она задыхалась, снова отплевывалась и кашляла. С волос ручьем текла вода. Глаза блестели от воды и пены.
— Нет! — бессвязно бормотала она. — Не буду рабыней!
Он опять опустил ее голову в воду. Не утопил бы!
Но вот вытянул за волосы.
— Повинуюсь, хозяин! — выдохнула она.
Уложив ее на живот у края ванны, через голову он надел на нее кожаную петлю. Проворные сильные руки быстро затянули петлю, зафиксировали — так не выскользнет. Теперь можно затянуть сильнее, как удавку. Ослабить — нельзя.
Точно не веря в происходящее, Элайза Невинс повернулась на бок. Потрогала охватившую горло петлю. Она на привязи. Подняла глаза на воина.
— Хозяин?
— Скоро, — бросил он.
— Кто посадил меня на привязь?
— Боек из Порт-Кара, — ответил он.
— Нет! — закричала она. Ясно — услышала имя врага.
— Да, — отчеканил Боек из Порт-Кара.
Ее била дрожь. Да, быть его рабыней — не сахар. Я ей не завидую. Имя Боска из Порт-Кара повергает женщин Гора в ужас.
Дернув за привязь, он поставил ее на колени.
— Где ключ от ошейника? — Он кивнул в мою сторону.
— В желтом ящике, в туалетном столике, — поспешно ответила она. — Под шелком.
— Принеси, — приказал мне Боек из Порт-Кара.
Я бросилась к ящику, нашла ключ. Повиновалась мгновенно, не мешкая. Он говорил, как говорит хозяин. Горианин.
По его знаку я сунула ключ в руку Элайзы и встала на колени спиной к ней.
— Сними ошейник, — велел он Элайзе. Неловкими движениями она отомкнула замок, стянула с меня ошейник, положила его вместе с ключом на пол.
— Скажи: «Ты мне больше не принадлежишь», — приказал воин.
— Ты мне больше не принадлежишь, — послушно повторила Элайза. Вскочив на ноги, стиснув кулаки, я повернулась к ней. Она испуганно сжалась. Вот и она на привязи, на коленях! — злорадствовала я.
— На колени! — прозвучал приказ.
— Да, хозяин. — Я встала на колени рядом с Элайзой Невинс. Я — рабыня.
Стоя перед Элайзой, он смотрел на нее сверху вниз. У нее подрагивали губы.
— Ты — агент Курий, — провозгласил он. — И красотка невольница. Тоже немалая ценность.
— Меня отвезут в Порт-Кар на допрос?
— Да.
— Я ничего не скрою. Все расскажу, что знаю, — под пытки ей явно не хотелось.
— Разумеется, — кивнул он. Глянул в высокое узкое окно. На фоне ярко-синего неба, сверкая, вздымались башни Ара.
— До полудня далеко, — напомнила она. — При дневном свете меня непросто будет вывезти из города.
Это верно. Воины на тарнах патрулируют город с воздуха.
— Ты, конечно, — продолжала она, — дождешься темноты.
— Действительно, пленница, — согласился он и добавил: — Не бойся. Мы придумаем, как скоротать время.
— Как меня повезут из города?
— Голую, связанную, перекинув через седло тарна.
— Не слишком достойный способ перевозить свободную женщину.
— К вечеру, — пообещал он, — ты будешь вполне подходящим грузом для такого транспорта.
Ее передернуло.
— Иди к туалетному столику, встань на колени.
Она повиновалась. Присев рядом, длинным свободным концом привязи он стянул ей лодыжки. Теперь веревка вилась от ее горла к ногам. Руки он оставил свободными.
— Доставай косметику, благовония, — повелел он. — Ты должна быть ослепительно красивой.
Она понуро потянулась к ящичкам и щеткам.
— Пойди в парадные покои. — Он повернулся ко мне. — В моих вещах найдешь клеймо. Разведи жаровню, раскали его. Там же серьги и седельная игла. Принеси.
— Да, хозяин.
Солнце уже близилось к закату, когда я внесла в спальню жаровню, толстой тряпкой держа ее за ручки. Раньше я не могла этого сделать — в комнате стало бы слишком жарко.
— Какая ты красивая, Элайза! — Я изумленно замерла. Подтянув к подбородку плотно сомкнутые колени, она сидела на мехах в изножье кровати. Петли на шее уже не было, ноги по-прежнему связаны, руки стянуты за спиной. От левой щиколотки к кольцу на ножке кровати тянулась цепь длиной футов пять. Сколько ночей проспала я, прикованная цепью на этом самом месте! Здесь же, у собственного ложа, будут клеймить и ее. Так решил Боек.
— Джуди, — простонала она, — что он собирается со мной делать?
— Клеймить, — объяснила я.
— Нет!
— Тебя не заставляли являться на Гор.
Она завозилась, пытаясь выбраться из пут. Боек из Порт-Кара вытянул из жаровни клеймо, посмотрел и сунул обратно. Скоро будет готово.
— Зверь, варвар! — закричала она, пытаясь отползти назад. Но уткнулась в каменную стенку ложа. Все, дальше ползти некуда.
Он швырнул ее на бок, приткнул в угол между каменной стенкой и плитами пола, связал ей бедра, оставив между плотными кожаными ремнями небольшой зазор — для клейма, знаком велел мне подтащить ближе жаровню и подать ему тряпку, чтобы взяться за раскаленную рукоятку.
— Помоги мне, Джуди! — плакала Элайза.
— Тебя не заставляли являться на Гор, Элайза, — напомнила я. Связанная, лежала она на боку, притиснутая к изножью кровати. С другой стороны подоткнуты меха — не сдвинуться. Ноги крепко стянуты. Сверху всем своим весом навалился Боек. Она закрыла глаза.
А я глядела в сторону. В предвечернем небе плыли облака. Солнечные лучи золотили башни. В вышине парили птицы.
От ее крика я зажмурилась. Клеймо неторопливо делало свое дело — метило жертву. Запахло паленым. Боек не спешил. Работал на славу.
Я открыла глаза. Какое голубое небо! А птиц еще больше.
Послышались всхлипывания. Вот и еще одна рабыня появилась на Горе.
Со слезами на глазах она смотрела на меня. Все. Помечена как следует, на веки вечные.
— Я — рабыня, — проговорила она.
— Да, — отозвалась я.
— Убери жаровню, — распорядился Боек из Порт-Кара. — Клеймо положи на холод.
— Да, хозяин. — Я вынесла жаровню с клеймом из комнаты. В парадных покоях вынула клеймо из жаровни, положила на пол рядом с его вещами, остывать.
Когда я вернулась в спальню, новоявленная рабыня сидела, привалившись к кровати, а ее хозяин седельной иглой прокалывал ей левое ухо. Вот игла вошла в мочку, показалась капелька крови. Теперь правое. Он вдел ей в уши принесенные мною серьги — золотые кольца около дюйма диаметром, застегнул. Отдал мне иголку — вытереть и положить на место, что я и сделала.
Придя обратно, я обнаружила, что он развязал ее, оставив только цепь на левой лодыжке, что вела к кольцу на ножке кровати.
С клеймом на теле, с серьгами в ушах, прикованная за ногу, она лежала, утопая в мехах, на полу у собственного ложа.
— Здравствуй, рабыня, — приветствовала ее я.
— Здравствуй, госпожа, — отвечала она.
— Принеси вина, — приказал Боек. — Рабыня будет служить мне.
— Да, хозяин. — Я принесла вино, поставила на пол, так, чтобы несчастная могла дотянуться.
— Она что, даже на коленях стоять не умеет? — подивился он. Я наскоро объяснила ей, как встать в позу наслаждения — на коленях, присев на пятки, спина прямая, голова высоко поднята, руки на бедрах, колени широко разведены.
— Как мы ее назовем? — спросил он меня.
— Как будет угодно хозяину, — склонилась я.
На глаза ему попался валяющийся на полу ошейник. «Я Джуди. Верните меня леди Элайзе из Ара, из Шести Башен», — начертано на нем.
Расстегнув ошейник, он подошел к рабыне.
— Может быть, назвать тебя Джуди?
— Прошу тебя, хозяин! — заскулила она. Какое оскорбление, какой удар! Ей, гордой Элайзе Невинс, носить мое имя! Мое, женщины, которую она так презирала!
— А ты как думаешь? — с ухмылкой обратился ко мне свободный мужчина.
— Думаю, хозяин, что такое имя этой рабыне не подходит. Не подходит к ее внешности, ее характеру.
Рабыням часто подыскивают подходящие им имена. И по-моему, стоящей перед нами на коленях рабыне имя Джуди совсем не к лицу. Дело вовсе не в том, что мне не хотелось, чтобы ей давали имя, которое некогда, еще будучи свободной, носила я.
— Верно, — согласился Боек из Порт-Кара. Значит, я попала в точку.
Стоящая на коленях девушка вздохнула свободнее.
— Принеси из моих вещей ошейник.
— Да, хозяин. — Я поспешила выполнить поручение. Разыскала ошейник, принесла ему.
Он взял его в руки. Простой, без затей, стальной, надежный.
— Прочти.
— «Я — рабыня Элайза, — прочла она. — Принадлежу Боску из Порт-Кара».
Взглянула на него полными ужаса глазами. Ее имя станет именем рабыни.
— Покоряйся.
Она жалобно взглянула на меня. Я помогла ей — показала, как присесть на пятки, протянуть к нему руки со скрещенными запястьями, опустив между ними голову.
— Скажи: «Покоряюсь», — подсказала я.
— Покоряюсь, — повторила она. Он связал ей руки.
— Подними голову, — шепнула я.
Он надел на нее ошейник. Не без удовольствия наблюдала я, как ее горло обхватил ошейник Боска из Порт-Кара.
Боек покинул комнату. Слышно было, как он прошел по парадным покоям, как вышел наружу. — По крыше загремели шаги — воин проверял, открыт ли путь. Ждал ли тарн на крыше или, взобравшись на крышу, хозяин должен был подозвать его свистом — не знаю.
У кровати на мехах стояла несчастная коленопреклоненная рабыня — в ошейнике, с клеймом на теле, со связанными руками.
Стояла и смотрела на собственное ложе. Сесть на него она не смеет — разве что хозяин прикажет. Ее место, если другого повеления не будет, — в изножье, у железного кольца. У этого самого кольца, в ногах хозяйского ложа, я, рабыня, провела не одну ночь. А теперь моя госпожа, землянка Элайза Невинс, сама стоит тут, преклонив колени, отныне она сама — лишь ничтожная рабыня.
— Мы обе рабыни, — точно не веря самой себе, произнесла она.
— Да, — согласилась я.
— На мне клеймо. Мои уши проколоты. Я в ошейнике!
— Так и есть, Элайза. — Я назвала ее рабским именем. И она поняла это.
— Тебе очень идет ошейник, — отметила я.
— Правда?
— Да.
— Самый обычный, — посетовала она.
— И все же на тебе он очень красив.
— В самом деле?
— Да.
— И от того, что застегнут, еще красивее?
Да, так оно и есть, никаких сомнений. То, что ошейник застегнут, означает не просто невозможность его снять. Нет, важность его в том, что он — как визитная карточка рабыни, и что, может быть, еще важнее: ошейник — символ рабства. Клеймо можно скрыть под одеждой, даже под коротеньким платьицем, что носят обычно рабыни. Ошейник же на виду всегда, по нему безошибочно определишь, что за женщина перед тобой. Подчеркивая беспомощность рабыни, ее уязвимость, ошейник будит чувственность и носящей его девушки, и глядящего на нее мужчины. Потому-то, наверно, свободные женщины и не носят ошейников. Контрастируя с мягкостью и податливостью носительницы, обнимающая прелестную шейку стальная лента, поблескивающая под ниспадающими на плечи локонами, делает девушку умопомрачительно красивой и желанной. Ничто так не красит женщину, как ошейник.
Элайза взглянула в зеркало. Вздернула подбородок, повернула голову.
— Не лишен привлекательности, — отметила она.
— Да, — подхватила я. — Просто чудесный. И очень привлекательный.
— Что подумают мужчины? — пролепетала она испуганно.
— Что ты — рабыня. — Я пожала плечами.
Она вздрогнула. Но тут же снова повернулась к зеркалу.
— А клеймо красивое?
— Почему ты спрашиваешь?
— Просто интересно. Так красивое?
— Ты изучала антропологию, — напомнила я. — Можешь рассматривать институт рабства бесстрастно и объективно, как любопытное историческое явление, характерное для некоторых цивилизаций.
— Я рабыня! — вскричала она, пытаясь освободиться от пут на запястьях. — Понимаешь ты, что это такое?
— Очень хорошо понимаю, — заверила я. На ум пришел Клитус Вителлиус. — Где же твое хладнокровие? Где объективность?
— Я — собственность.
— Да.
— Я и не представляла, что это за чувство. — Глаза ее горели неистовым огнем. — Описать невозможно!
— Теперь ты имеешь возможность изучить историческое явление изнутри. Тот, кому выпало быть хозяином, тоже познает его изнутри.
Ее передернуло: подумала, должно быть, о том, как взглянет на нее хозяин, какой силой, каким вожделением зажгутся его глаза.
— До сих пор, — продолжала я, — тебе были известны лишь теоретические аспекты исторических явлений. И вот впервые ты получаешь хотя бы отдаленное представление об одном из них на практике.
Не сводит с меня взгляда. В глазах — страх.
— Не бойся, Элайза. Нужно только научиться доставлять мужчинам наслаждение, — рассмеялась я.
— Да мне мужчины вообще не нравятся!
— Не важно, — отрезала я. — Красивые серьги.
Она встала. На щиколотке — цепь. Повертела головой.
— Красивые.
— Да, — подтвердила я.
— Я никогда не носила серег. Они слишком женственны.
— Ты очень женственна, Элайза, — сказала я. — И не надо подавлять свою женственность.
Похоже, она разозлилась.
— Теперь для тебя с этим покончено. Мужчины этого не позволят. Заставят тебя признать свою женственность, покориться.
— Быть женственной — значит стать ниже мужчин!
— Как бы то ни было, ты женственна. — Я?
— Да.
— Джуди! — позвала она. Я не ответила.
— Госпожа! — Да?
— У меня красивое клеймо?
— Да. — Я рассмеялась. — Четкое, глубоко впечатанное. Тебя хорошо пометили.
— Этот зверь как следует прижег меня! — процедила она злобно, но — послышалось мне — зазвучали в голосе и горделивые нотки.
— Да, — согласилась я. — Действительно.
— Интересно, доводилось ли ему клеймить женщин до меня?
— Он воин, — напомнила я.
Она снова принялась рассматривать клеймо, приговаривая:
— Глубокое, чистое. Знак рабыни. Меня хорошо пометили. Но, госпожа, оно красивое?
— А как по-твоему? — спросила я. Смотрит на меня, в глазах мука.
— По-моему, очень, — выговорила наконец.
— По-моему, тоже. Замечательно красивое. Многие девушки позавидовали бы такому дивному клейму.
Она взглянула с благодарностью. Ее пометили обычным на Горе клеймом. Первая буква слова «кейджера» — примерно полтора дюйма в высоту, полдюйма в ширину — словно выведена от руки и глубоко впечатана в кожу. В самом деле, красивое клеймо. Пожалуй, больше половины красавиц Гора носят такое.
— Посмотри в зеркало, — сказала я. Она повернулась.
— Что ты видишь?
— Рабыню. — Опустила голову, губы тронула робкая улыбка. Так не похоже на Элайзу Невинс! Улыбнулась и я:
— Но рабыню, которой еще многому предстоит научиться. Она взглянула вопросительно.
— Слышишь шаги хозяина? Он спускается по наружной лестнице.
Она прислушалась:
— Слышу.
— Ты научишься прислушиваться к этим шагам. Снова испуганный взгляд.
— И вот так ты собираешься встретить хозяина? — поддела ее я. — Стоя, как свободная женщина?
Она поспешила встать на колени, в позу наслаждения.
— Я не умею доставлять мужчинам наслаждение, — едва не плача, призналась она.
— Научишься. Голову чуть выше. Она вздернула подбородок.
Не знаю, в чем тут дело, но рабские оковы делают женщину красивее. Отбрасываются запреты, мешающие женщине проявлять свою женственность, заставляющие запрятывать в тайники души свои самые сокровенные желания.
В комнату вошел Боек. На мгновение замер от неожиданности, потом ухмыльнулся. Перед ним в изножье кровати стояла на коленях рабыня.
— Все готово, — сообщил он нам. — В полночь я заткну рабыне рот и привяжу ее к седлу. А потом — прочь из Ара.
— Хозяину следует опасаться стражи, — предупредила я.
— Я подсчитал, стоя на крыше. Они летают через определенные промежутки времени.
— Понятно, хозяин. — Боек ничего не упустил. Не полагается на случай. Риск, конечно, есть. И все же я не очень боялась за него. Будь я стражником на тарне, вряд ли решилась бы его преследовать.
А он смотрел на Элайзу. Со связанными за спиной руками, за ногу прикованная цепью к кровати, она стояла перед ним в
позе наслаждения.
— Красивая рабыня, — протянул он.
— Полночь еще не наступила, хозяин, — проговорила она.
Он развязал ей руки.
— Подай мне вина, рабыня.
Я затаила дыхание.
Она наполнила кубок из принесенного мною кувшина.
— Не так, — прошептала я и в двух словах объяснила, как подают вино.
— Вина, хозяин? — спросила она.
— Да, рабыня.
Встав перед ним на колени, присев на пятки, опустив голову, обеими руками она протянула ему кубок.
Он принял кубок, выпил, не сводя с нее глаз. Похоже, вполне доволен новым приобретением.
— Принеси миску, — приказал он мне. — Налей в нее вина, дай этому животному.
— Да, хозяин.
Я отыскала миску, налила немного вина, поставила на пол перед Элайзой. Опустив голову, та вылакала вино из миски.
— Ты заставляешь меня пить как животное.
— Ты — рабыня, — ответил он.
— Да, хозяин.
Он учил ее быть рабыней.
— А теперь, — провозгласил он, — ты подашь мне второе вино.
Элайза испуганно обернулась ко мне. Второе вино — это она сама! Это вино ее рабства. Она перевела полные ужаса глаза на Боска.
— Я выйду, хозяин, — сказала я.
— Я не умею доставлять мужчине наслаждение, хозяин, — проронила Элайза.
Боска это в восторг не привело.
— Правда не умею, хозяин! — Из глаз ее потекли слезы. — Прости рабыню, хозяин!
— Принеси плетку, — велел мне Боек.
Я сходила за плеткой.
— Я буду стараться, хозяин! — закричала Элайза. Потом в отчаянии взглянула на меня. — Прошу тебя, госпожа, помоги мне! Помоги, госпожа, пожалуйста!
— Рабыня просит помощи? — осведомилась я.
— Рабыня Элайза умоляет госпожу о помощи. Я глянула на Боска.
— Научи ее, — усмехнулся он, — плеткой. Я коснулась плеткой ее шеи:
— Опусти голову, рабыня. Она послушалась.
— Хоть ты всего лишь рабыня, хозяин позволяет тебе служить ему. Это большая честь.
Она замерла, объятая страхом. Потом до нее начало доходить, что за честь это для нее, рабыни.
— Перед тобой — блестящая возможность служить хозяину.
— Да, госпожа.
— У такого человека, как Боек из Порт-Кара, много женщин. Оставит ли он тебя себе, бросит ли своим людям, продаст или просто отшвырнет?
Она дрожала.
— Не сумеешь угодить — тебя могут убить.
— Я постараюсь угодить, — пробормотала она.
— Хочешь ли ты служить своему хозяину?
— Да, — отвечала она. — Да, госпожа!
— Припади к его ногам, — велела я. — Зубами развяжи ремни на его сандалиях.
Она повиновалась.
— Теперь целуй и лижи под левой голенью. Она послушно выполнила указание.
— Желай угодить своему хозяину, как угождает рабыня.
— Желаю! — вдруг хрипло выдохнула она.
Я рассмеялась, отступила назад. Она ошарашенно подняла голову. В глазах стояли слезы.
— Нет! Я этого не говорила!
Боек со смехом скользнул на меха подле нее, опрокинул ее на спину.
— Будет время — я научу ее любовным ласкам, — сказал он мне. — Совершенно невежественная рабыня.
— Нет, — рыдала она. — Я не рабыня! Я не рабыня!
Боек поцеловал ее шею, она закрыла глаза. Тонкие руки вцепились в его мощное тело.
— Я не рабыня, — не открывая глаз, твердо произнесла она.
— Потрогай, — со смехом сказал мне Боек, — Вся горит и истекает от желания.
У нее вырвался горький возглас.
— Бесполезно, бесполезно, Элайза! — хохотала я.
Она в ярости взглянула на меня.
— Ты — рабыня, Элайза!
Как приятно было мне в этом убедиться!
Она неистово запрокинула голову, замотала ею из стороны в сторону. Рука Боска ласкала ее.
Я поймала ее безумный взгляд. Все еще пытается сохранить образ землянки. Но чувственность берет свое, все труднее ей владеть собой, все труднее сопротивляться охватывающей все ее существо страсти. Изо всех сил боролась она с живущей в душе горианской рабыней. Но рядом — Боек из Порт-Кара. В объятиях такого мужчины вряд ли сумеет она одержать верх в этой борьбе. А он играл с ней, позволял сопротивляться, то давал почувствовать себя сильной, когда, казалось, еще усилие — и она устоит, то снова, будто исподволь, доводил до изнеможения, до беспомощных рабских судорог. И игру эту она прекрасно понимала.
— Зверь! — стонала она. — Сколько можно со мной забавляться?
Не раз доводил он ее почти до самого края, когда, стиснув зубы, закрыв глаза, она, казалось, вот-вот готова была сдаться, а потом, к жестокому ее разочарованию, позволял ей затихнуть, сохранить оставшиеся еще крохи достоинства женщины-землянки.
— Не хочу быть рабыней! — твердила она. Но и глаза, и сжатое в его объятиях тело молили: еще! еще шаг! до конца! Какой маленькой казалась она в его руках!
— Ты корчишься, как рабыня, Элайза, — подлила я масла в огонь.
— Нет! — вскричала она. Так старалась замереть, остаться сильной, твердой — и не могла.
— Стоит ему коснуться тебя, ты взвиваешься, как рабыня!
— Нет! — неистовствовала она. — Нет!
Но я-то видела: она жаждет, чтобы он сделал ее рабыней. Ей хочется быть его невольницей.
— Я покажу тебе, — кричала она мне, — как женщина может сопротивляться мужчине!
Вдруг он откатился от нее и повернулся спиной.
— Я устал. Посплю.
И тут — вот забавно! — лицо прекрасной Элайзы перекосилось от страха, от острого разочарования.
— Хозяин? — Она тронула его за плечо. — Прошу тебя, хозяин.
— В чем дело? — отозвался он.
— Прошу тебя, не переставай ласкать свою рабыню, хозяин. Я рассмеялась, но и это не остановило Элайзу.
— Почему? — спросил он.
— Потому что я твоя рабыня, — признавая его власть над собой, молвила она. Я улыбнулась. Элайза этого и не заметила. Да, так и есть. Она — его рабыня. Вот и прекрасно!
— Рабыня Элайза просит ласки хозяина? — спросил он.
— Рабыня Элайза, — сказала она, — смиренно, униженно просит, всем сердцем жаждет ласки своего хозяина, Боска из Порт-Кара.
Перекатившись на бок, он схватил ее в объятия.
— Ты рабыня, Элайза, — сказала я ей.
— Да, — признала она, — я рабыня. — И, повернувшись к Боску из Порт-Кара, вскричала: — Рабыня — твоя. Возьми ее, хозяин!
Я тихонько вышла.

Мягко коснувшись ногой, Боек из Порт-Кара разбудил меня. Я спала у подножия кресла в парадных покоях.
— Скоро полночь, — сказал он. — Мне пора уходить.
— Да, хозяин, — протирая глаза, пробормотала я.
Рядом с ним на коленях стояла Элайза. Руки ее были связаны за спиной.
Он отнесет ее на крышу, привяжет к седлу тарна и увезет в Порт-Кар.
Ее темные волосы рассыпались по плечам, почти скрывая золотые серьги. На шее поблескивал стальной ошейник. Как мягка, податлива, как слаба рабыня! Как прекрасна в своих оковах!
— Можно рабыне говорить? — спросила она.
— Да, — разрешил он.
— Я знаю: меня отвезут в Порт-Кар, будут подробно допрашивать.
— Да.
— Я скажу все, что знаю.
— Верно, рабыня, — кивнул он.
— А потом? — спросила она. — Что потом, когда от меня выведают все, когда для дела от меня больше не будет пользы? Что будет со мной тогда? Свяжут и бросят на съедение уртам?
— Может быть, — ответил он.
— И для меня нет надежды сохранить жизнь?
— Есть, — сказал он. — Ты красива. — Он смерил ее взглядом.
— Я буду стараться угождать. — Она прижалась губами к его бедру. Он сумел покорить ее!
Никаких сомнений: даже сыграв свою роль в войне миров, прекрасная Элайза останется в живых и станет ублажать мужчин. Она уже больше не агент таинственной межпланетной державы. Теперь она просто прелестная бесправная рабыня Гора.
— Встань, рабыня, — приказал Боек из Порт-Кара.
Она легко вскочила на ноги.
Он держал в руках кляп — прежде чем подниматься на крышу, рабыне нужно заткнуть рот.
— Пожалуйста, хозяин, — попросила она, — еще мгновение, прошу!
Он отступил.
Элайза — в ошейнике, со связанными за спиной руками — подошла ко мне:
— Мы обе теперь рабыни, Джуди.
— Да, Элайза.
— Колледж кажется таким далеким.
— Да, — улыбнулась я.
— Я люблю тебя, Джуди, — вырвалось вдруг у нее.
— Я тебя тоже, Элайза. — Я обняла ее, поцеловала. Она ответила мне поцелуем.
— Удачи тебе, рабыня.
— Удачи тебе, рабыня, — откликнулась я.
Стоя позади, Боек из Порт-Кара заткнул ей рот кляпом, крепко привязал. Она безмолвно смотрела на меня.
Потом Боек связал мне руки за спиной и, как и Элайзе, ткнул в рот кляп.
— Твоя шея для другого ошейника, — сказал он мне. Спросить ни о чем я уже не могла. — На колени, — приказал он. Я встала на колени. — Ноги вместе! — Свисающим с моих рук концом веревки он связал мне лодыжки, оставив между ними и запястьями отрезок длиной дюймов шесть. Потом, не тратя больше времени на разговоры, снял с двери цепь, перекинул через плечо свои пожитки и, взяв за руку Элайзу, повел ее к выходу. Вскоре их шаги уже гремели на ведущей на крышу лестнице.
Связанная, с кляпом во рту, я стояла на коленях перед открытой дверью. Полночь миновала.
Прошло еще немного времени, и у входа послышались шаги. Кто-то поднимался по лестнице.
У меня зашлось сердце. Звук этих шагов мне знаком.
На пороге стоял Клитус Вителлиус и пристально смотрел на меня. Хотелось кричать о своей любви — беспомощной, смиренной любви рабыни.
А он смотрел на меня злобным взглядом. Откуда эта злость?
Развязал мне ноги. Я распласталась перед ним на полу. Рассказать бы ему, как я люблю его! Но во рту кляп. Он присел рядом, резко, рванув за щиколотки, подтянул меня ближе, почти подмял под себя. Отбросив полы коротенькой рабской юбчонки, наспех, грубо овладел мною. Закинув голову, я упивалась его телом. А потом, отрезав часть стягивающей мои руки веревки, он снова связал мне лодыжки. Я смотрела на него полными слез глазами. Люблю! Так не терпелось сказать ему, как я люблю его! Но он не вынул кляп, не позволил мне говорить, а, взвалив на плечо, унес меня вон из этого дома.

Глава 27. НА КОЛЕНЯХ В ЖЕЛТОМ КРУГЕ

Как ручная зверушка, лежала я в покоях Клитуса Вителлиуса, у ног восседающего в величественном кресле хозяина. Руки его покоились на изогнутых подлокотниках. Он угрюмо смотрел в окно, на башни Ара.
— Хозяин! — Я встала перед ним на колени. На мне — коротенькая уличная туника, его ошейник.
Вряд ли удастся отговорить его.
Я положила голову на его колено. На затылок легла его рука. Слезы застили мне глаза.
— Ты тревожишь мой покой, — проговорил он.
— Прости, — проронила я, — если не угодила.
— Не понимаю, что за чувство питаю я к тебе. — Взяв в ладони мою голову, он смотрел мне в глаза. — Ты всего лишь рабыня.
— Только твоя рабыня, хозяин, — уточнила я. Он отбросил меня прочь.
— К тому же ты с Земли. Просто земная девка, на которую надели ошейник и сделали рабыней.
— Да, хозяин, — мягко согласилась я.
Он раздраженно вскочил. За последние дни мне от него досталось!
— Я боюсь тебя, — вдруг признался он. Я ошарашенно замерла.
— Я боюсь самого себя — — В голосе звучало бешенство. — И тебя боюсь, и себя.
Я съежилась под его взглядом.
— Из-за тебя я становлюсь слабым. Я — воин Ара!
— Рабыни смеются над слабостью господ! — возмущенно выпалила я.
— Принеси плетку! — взревел он.
Я помчалась за плеткой, принесла, встав на колени, положила ему в руку. Он схватил мою тунику у ворота: вот-вот сорвет, швырнет меня на пол, высечет в наказание. В ладони зажата ткань туники, плетка поднята. Но нет — отпустил, отбросил плетку прочь. Схватил ладонями мою голову.
— Занятная, умная рабыня! Вот чем ты так опасна, Дина. Тем, что умна.
— Высеки меня, — попросила я.
— Нет!
— Хозяин неравнодушен к Дине?
— Что за дело мне, Клитусу Вителлиусу, предводителю воинов Ара, до какой-то рабыни?
— Прости девушку, хозяин.
— Может, освободить тебя?
— Нет, хозяин. Тогда я не сумею владеть собой. Противопоставлю твоей воле свою. Буду бороться с тобой.
— Не бойся, — утешил он. — Я — Клитус Вителлиус. Я рабынь не освобождаю.
По дороге к Курулену мы зашли в «Ошейник с бубенцом». Там Клитус Вителлиус развязал мне руки: теперь, как кабацкая рабыня, я могла подать ему пату.
— Ты не поведешь меня в альков? — спросила я.
— Самка, — потягивая пату, улыбнулся он.
А вот и рабыня Бусинка, обслуживает посетителей. Уже за полдень, но до вечера еще далеко.
— Я была неплохой кабацкой рабыней, — сообщила ему я.
— Не сомневаюсь.
И рабыня Бусинка, и другие знакомые мне девушки с разрешения хозяина таверны Бузебиуса подходили, говорили со мной, целовали. Думаю, не одна из них мне позавидовала — еще бы, иметь такого хозяина! — но я рассказала, что идем мы в Курулен, там меня продадут.
— Не нужна ли тебе рабыня, хозяин? — увивалась вокруг Элен, здешняя танцовщица. — Купи меня, — прошептала она, робко протягивая руку, чтобы коснуться его колена, — я славно послужу тебе.
От его пощечины она отлетела на пол, на губах выступила кровь.
— Станцуй для нас, землянка, — приказал он. Акцент выдал ее.
— Да, хозяин. — И под мелодию, что наигрывали четверо музыкантов, Элен, глотая слезы, закружилась в танце перед горианином. Потом он отослал танцовщицу, и ее как ветром сдуло. Не скажу, что меня это расстроило.
Неся корзину овощей, в таверну вошел Брен Лурт. Заметил меня, отвел глаза. Проскользнул на кухню. По-прежнему на подхвате в таверне.
— А где Марла, хозяин? — поинтересовалась я. Когда-то среди рабынь Клитуса Вителлиуса она была моей главной соперницей.
— Я продал ее работорговцу, — ответил он, — обучающему танцовщиц.
Марла. Длинные темные волосы, прекрасное лицо, сногсшибательная фигура. Да, увешанная колокольчиками, она будет неплохо смотреться в посыпанном песком кругу в зале таверны. Отличная танцовщица из нее получится.
— А Этту, — продолжал Клитус Вителлиус, — я подарил стражнику, Мирусу.
— Я рада, хозяин.
Мирус — это тот белокурый юный великан, который надевал на Этту кандалы в Табучьем Броде. Я видела, как их тянет друг к другу. Теперь она принадлежит ему. Наверно, Этта счастлива. И я рада за нее. Мирус всегда казался мне самым привлекательным из людей Клитуса Вителлиуса — не считая самого предводителя, конечно.
— Рабыня Бусинка, как ты знаешь, принадлежит теперь Бузебиусу.
— Да, хозяин.
— Лену, Донну и Чанду я подарил своим людям за усердную службу: одному — Лену, другому — Донну и Чанду.
Я кивнула. Ничего необычного: в награду за отвагу и доблесть воинам часто жалуют рабынь. Красавица рабыня — чудесный подарок.
— Скоро мы отправимся в Курулен, хозяин? — спросила я.
— Скоро. Но прежде я должен дождаться друга.
— Могу я спросить — кого?
— Только если желаешь отведать плетки. Я промолчала.
— Но ты его знаешь, — добавил Клитус Вителлиус.
Я с любопытством взглянула на хозяина, но ничего не спросила — высечет, да еще на глазах у знакомых девушек. Взгляды хозяев на наказания сильно разнятся. Кто-то считает, что девушку надо наказывать за закрытыми дверями, другие предпочитают, не откладывая, проучить ее на том самом месте, где она провинилась, пока проступок свеж в ее памяти. Клитус Вителлиус — надо отдать должное его мудрости — полагает, что это зависит от обстоятельств и от самой девушки. Иногда наказание действеннее, если девушке приходится его ждать. Как правило, рабыню не секут на глазах девушек, принадлежащих тому же хозяину. Они прекрасно знают, что там, за закрытой дверью, хлещут плеткой их подругу, — и этого достаточно. Не сомневаюсь, однако, что на этот раз Клитус Вителлиус без колебаний пустил бы в ход плетку прямо в «Ошейнике с бубенцом». Понимает, конечно, как горько было бы мне принять побои там, где я некогда работала, особенно на глазах у знакомых девушек. Скажем, на глазах у Элен — неописуемое унижение! Вот я и сидела тише воды ниже травы.
Но вот до моего уха донеслась удалая крестьянская песня. При всех своих неисчислимых достоинствах в музыке Турнус явно не силен.
— Турнус! — рассмеялась я.
— Да, — кивнул Клитус Вителлиус.
— Только не дари меня ему! — взмолилась я.
— Не бойся, малышка, — успокоил меня Клитус Вителлиус и, вскочив на ноги, бросился навстречу Турнусу, который, опираясь на свой огромный посох, уже шагал между столами.
Приятели обнялись, подошли к нашему столу. Турнус, я заметила, был уже навеселе. Странно, что они встретились здесь. Видно, Турнус прибыл в Ар по делам.
— Здравствуй, малышка Дина, — пророкотал он.
— Здравствуй, хозяин, — ответила я.
Глядел он молодцом и был, казалось, весьма доволен собой. Та летняя засуха не затянулась. Урожай, должно быть, собрал хороший.
Интересно, что за дела у него в Аре? Теперь осень.
Из кухни показался Брен Лурт и тут же с убитым видом нырнул обратно. Появляться среди гостей он не смел, его дело — поденщина, он мужлан. Крестьянин. С каким позором изгнали его из Табучьего Брода! Да он, пожалуй, скорее умрет, чем покажется на глаза Турнусу, главе касты из Табучьего Брода.
Снова на глаза попалась рабыня Бусинка. Хлопочет вокруг Тандара из Ти, из Салерианской Конфедерации, и четверых его людей. Наезжая сюда по делам торговли между Аром и Конфедерацией, он, видно, частенько заглядывает в «Ошейник с бубенцом». И влечет его сюда девушка. Имя ее — рабыня Бусинка.
— Судовой паги! — громогласно потребовал Турнус, огромным посохом стуча по столу.
— Тише! — донеслось от соседнего стола. Там бражничали пятеро приятелей.
— Судовой паги! — стуча по столу, не унимался Турнус.
— Подожди! — крикнули из-за другого стола.
— Судовой паги! Судовой паги! — кричал Турнус, неистово колотя посохом.
К столу уже спешил Бузебиус.
— У нас много сортов паги, господин, — обратился он к разбушевавшемуся посетителю, — из Ара и из Тироса, из Ко-ро-ба и Хелмутспорта, из Ананго, из Тарны!
— Судовую! — шумел Турнус. Сидящие за соседними столами воины бросали на него неодобрительные взгляды. Я работала когда-то в «Ошейнике с бубенцом», потом — в «Чатке и курле».
Не надо обладать большим опытом, чтобы предположить: либо Турнус успокоится, либо сейчас начнется заваруха.
Все перечисленные Бузебиусом виды паги изготавливаются, разумеется, из са-тарны, но из разных ее сортов, выращенных к тому же в разных местностях и по-разному смешанных.
— Судовой паги! — требовал Турнус. Судовую пагу, как известно, варят в деревнях. В городе ее нечасто встретишь. Она и тарлариона свалит. Говорят, устоять на ногах после чаши суловой паги под силу лишь крестьянину, к тому же потомственному. Да и то не каждому. Говорят, от крестьянского папаши и ребенок рождается пьяным — за девять месяцев в утробе протрезветь не успевает.
— Суловой паги! — кричал Турнус.
— Замолчи! — не выдержал сидящий через два столика от него дюжий детина.
— Прошу прощения, господин, — увещевал Турнуса Бузебиус, — мы суловой паги не держим.
Точно не веря, Турнус поднялся на ноги как громом пораженный. Лицо его выражало целую гамму эмоций.
— Сядь! — закричал кто-то из посетителей.
— Выкиньте его отсюда! — потребовал другой.
— Нет суловой паги? — переспросил Турнус.
— Нет, господин, — развел руками Бузебиус.
— Тогда я спою! Серьезная угроза!
Верный своему слову, Турнус затянул какую-то немыслимую песню. И тут, не выдержав, один из мужчин бросился на него и принялся тузить что было сил. Вскоре к нему присоединились и другие. Клитус Вителлиус, к моему удивлению, предпочел остаться в стороне. Я ползала между ногами дерущихся. Вдруг двое из них взмыли к самому потолку — оторвав от пола, Турнус с глухим стуком столкнул их головами. Завизжали рабыни. На Турнуса накинулась целая свора. Груда тел погребла его под собой. И тут перед глазами мелькнуло что-то расплывчатое, темное, огромное. Брен Лурт! Схватив за ворот одного из нападавших, он подбросил его в воздух — тот отлетел и с грохотом повалился между двух столов.
— Сдаюсь! — раздался откуда-то из-под груды тел голос Турнуса. Но тут же наружу высунулась его рука, схватила чашу с пагой, которую он и осушил, пока, пытаясь добраться до него, противники отвешивали друг другу тумаки.
— Держись, глава касты! — прокричал Брен Лурт, отшвыривая к стене еще одного драчуна. Схватил за воротники двоих, стукнул головами. Я вздрогнула от стука. Развернул к себе еще одного — тот и понять ничего не успел, как увесистый кулак расквасил ему физиономию. Врезал еще одному — тот выплюнул два зуба. Брен Лурт дрался как сумасшедший.
— Держись, глава касты! — кричал он. — Я здесь!
Турнус, к тому времени уже выбравшийся из кучи малы, стоял в сторонке с кубком паги в руке.
— Хорошо дерется, — сказал он Клитусу Вителлиусу.
— Да, — уворачиваясь от летящей бутылки, согласился Клитус Вителлиус.
А Брена Лурта уже притиснули спиной к стене. Вокруг сжималось кольцо из двадцати разъяренных мужчин Ара. Он бешено оглянулся. Встретился глазами с Турнусом.
— Их всего двадцать! — подбодрил его Турнус. — А ты — крестьянин!
Брен Лурт поймал на лету брошенный ему Турнусом посох и принялся орудовать им направо и налево. Истошно закричал какой-то мужчина. Остальные, сталкиваясь между собой, попятились. Точно бьющаяся на ветру ветка, посох стремительно замелькал в воздухе — не уследишь. Посыпались на пол зубы, потекла кровь, затрещали сломанные челюсти. Кто-то отчаянно взвыл, держась за раздробленный подбородок. А уж переломанных ног, я думаю, и не счесть. Молниеносный выпад — и посох вонзился кому-то в грудь. Затрещали ребра, мужчина зашатался. Остальные старались подобраться к молодому крестьянину сбоку. Подняв стол, Турнус сломал его о голову одного из нападавших.
— Остановитесь, остановитесь, господа! — рыдая, кричал Бузебиус.
Оставив Клитусу Вителлиусу кубок с пагой, Турнус встал спиной к спине с Бреном Луртом. Теперь они сражались вдвоем — Брен Лурт разил противника посохом, Турнус защищал его со спины, без устали нанося удары половиной разбитого стола. Наконец остатки стола разлетелись вдребезги — Турнус обрушил свое оружие на голову какого-то настырного здоровяка. Тот отшатнулся. Но вот Турнус и Брен Лурт прижаты бок о бок к стене.
Громыхнул вынимаемый из ножен меч. Потом еще шесть. Вот теперь я не на шутку испугалась.
— Нет! — раздался вдруг голос Тандара из Ти. Обнажив меч, он стоял на столе. Один за другим вытягивали из ножен мечи и четверо его людей. Все — воины.
Воины Ара сверлили нежданных заступников злобными взглядами.
— Нет! — отчеканил Тандар из Ти.
Показался из ножен и меч Клитуса Вителлиуса, моего хозяина, предводителя воинов Ара. Поставив на стол оставленный Турнусом кубок, он встал между Турнусом и Бреном Луртом и наступающими на них мужчинами.
— Должен согласиться с моими собратьями-воинами, — объявил Клитус Вителлиус. — Негоже обнажать стальной клинок против того, кто бьется деревянной дубиной.
— Правду он говорит! — подхватил кто-то. — Мы из Ара! Мечи убрались в ножны.
— Паги всем! — вскричал Тандар из Ти. — Я плачу!
— Второй круг — за мной! — не отстал Клитус Вителлиус.
— За крестьян! — провозгласил тост мужчина с окровавленным лицом.
— За крестьян! — откликнулись голоса. Недавние противники окружили Турнуса и Брена Лурта, хлопали по спинам.
— Петь не буду, — обещал Турнус.
— Несите пату! — торопил Бузебиус испуганно забившихся в угол девушек. Зазвенели колокольчики, девушки со всех ног бросились исполнять приказ.
— А ты что здесь делаешь, несчастный Брен Лурт? — гремел Турнус.
— Служу, — понурился Брен Лурт. — Мне стыдно, что ты увидел меня здесь.
— И правильно! — Турнус взял поданный Клитусом Вител-лиусом кубок и, запрокинув голову, опорожнил его в свою бездонную глотку.
— Как ты здесь оказался? — в свою очередь спросил Брен Лурт. — Разве не пора собирать сатарну?
— Я думал, ты.уж все забыл.
— Нет, — ответил Брен Лурт.
— Никак не ожидал, — Турнус смерил юношу взглядом, — встретить тебя здесь. Но вышло кстати.
— Рад, — проговорил Брен Лурт, — что смог помочь тебе.
— Забавное совпадение, — подивился Турнус. Клитус Вителлиус улыбнулся.
— Да, — озадаченно согласился Брен Лурт.
— Еще паги! — потребовал Турнус. Рабыня налила ему паги. И снова кубок опустел почти мгновенно.
— Но что ты здесь делаешь? — допытывался проницательный Брен Лурт. — Сейчас самая страда.
— Ищу людей, — отвечал Турнус, — чтобы помогли в сборе урожая.
— Я силен, — со слезами на глазах сказал Брен Лурт.
— Хорошо, — кивнул Турнус.
Чуть не плача, Брен Лурт бросился к нему с объятиями.
— Выпей паги, — распорядился Турнус, — и собирайся в дорогу. Са-тарна растет быстро — ждать не будет.
Вскинув руки, Брен Лурт вскрикнул от радости, завертелся, как резвящийся на солнышке ребенок, схватил чашу, вырвал у ошеломленной рабыни кувшин, налил себе сам. Закинув голо-; ву, опорожнил чашу и откинул в сторону.
— Ему еще надо многому научиться, — проговорил Тур-нус, — но придет день — он станет главой касты. У него будет свой Домашний Камень.
— Рад был помочь, — сказал Клитус Вителлиус.
— Спасибо, воин! — сграбастав его руку, проревел Турнус.
— Я так счастлив! — закричал, повернувшись ко мне, Брен Лурт. — Ты такая красивая, Дина! Такая красивая!
— Если доволен хозяин — и я довольна, — ответила я. Я и вправду была за него рада.
Брен Лурт взглянул на Клитуса Вителлиуса. Улыбнувшись, воин поднял руку.
— О! — вскричала я. Брен Лурт схватил меня за волосы — они уже достаточно отросли, чтобы хозяин мог запустить в них руку.
— Пойдем, красотка! — Пригнув, он потащил меня, спотыкающуюся, в ближайший альков. Я все пыталась схватиться за его руку. Он даже занавес не задернул. Я обернулась. Отпрянув, прижалась спиной к задней стене алькова, поджала ноги.
— Какая ты красивая, Дина! — твердил он. — Какая красивая! Я такой счастливый, а ты такая красивая! Быстро раздевайся, а то я сорву с тебя платье!
Я расстегнула идущие от ворота к талии красные пуговицы. Пуговицы — сравнительно недавнее нововведение в одежде го-рианских рабынь. Свободные граждане их в своей одежде не используют. Чаще всего одежда гориан на пуговицы не застегивается, а надевается через голову или закалывается брошью или булавкой. Правда, часто используют крючки. Одежду на пуговицах на Горе считают более соблазнительной. Их можно расстегнуть или срезать ножом, обнажая тело рабыни. Многие хозяева не позволяют девушкам, находящимся во внутренних покоях, застегивать пуговицы. Вот рабыня открывает посетителю дверь в хозяйское жилище и, опустив голову, становится перед ним на колени — а платье ее, быть может, было застегнуто лишь за минуту до этого. То же самое и с крючками. Иногда по покоям рабыни расхаживают и обнаженными. Тогда, прежде чем открыть дверь, девушка набрасывает легкую тунику — либо надевающуюся через голову, либо завязывающуюся на плечах. Видя в дверях рабыню, никогда не знаешь наверняка: может, только что, послушная воле хозяина, она услаждала его взор пленительной наготой и, стоит захлопнуться двери, вновь предстанет перед ним обнаженной. Итак, я развязала груботканый пояс туники. И пояс, и пуговицы — красные. Сама туника белая, без рукавов. Торопливо стянув тунику через голову, я отбросила ее в сторону и повернулась к Брену Лурту. На теле моем не осталось ничего, кроме клейма и ошейника.
— Ты красивая, Дина! — вскричал он.
— Пожалуйста, не делай мне больно, — попросила я.
Не помня себя от радости, он схватил меня за лодыжки, подтянул к себе, грубо — вот деревенщина! — раскинул в стороны мои ноги.
— Прошу тебя, хозяин! — скулила я.
— Я так счастлив! — твердил он. — А ты такая красивая, малышка Дина!
— О! — вырвалось у меня. — О!
Я вцепилась в него, откинула голову. По-моему, он и сам толком не успел получить удовольствия — так переполняло его ликование.
— О! — кричала я.
Затих. Покрыл поцелуями мое дрожащее тело.
— Я так счастлив! — Присел около, поцеловал еще раз. — Надо убирать сатарну.
— Да, хозяин, — поддакнула я.
— Удачи тебе, Дина!
— Удачи тебе, хозяин! — ответила я.
И, выйдя из алькова, он отправился искать Турнуса. Из таверны они ушли вместе. А я, полежав в мехах еще немного, натянула тунику, застегнулась, завязала пояс, вышла в зал и стала на колени за спиной Клитуса Вителлиуса. Он бражничал с Тандаром из Ти и четырьмя его спутниками. Прислуживала им рабыня Бусинка.
— Салерианская Конфедерация, — рассуждал Клитус Вителлиус, — угрожает безопасности Ара.
— Верно, — подтвердил Тандар из Ти.
— Похоже, тебя занимает что-то другое, — заметил Клитус Вителлиус — ему, видно, не терпелось поговорить о политике.
А Тандар из Ти не сводил глаз с наливающей ему пату Бусинки.
— Хорошенькая, — обронил Клитус Вителлиус.
— Да. — Подавшись вперед, Тандар из Ти нежно коснулся шеи девушки. Не поднимая головы, та вздрогнула, зарделась. — Встань на колени у стола, рабыня, — приказал он. Отставив кувшин с пагой, она встала в позу наслаждения — в коротеньком шелковом платьице, в увешанном колокольчиками ошейнике, благоухающая духами.
Наезжая в Ар, Тандар из Ти — уже успели шепнуть мне девушки — частенько заглядывал в «Ошейник с бубенцом». Почти уверена: причиной тому — она, рабыня Бусинка.
— Как ты думаешь, может, мне ее купить? — разглядывая прелестную фигурку, спросил Тандар из Ти Клитуса Вителлиуса. Бусинка задрожала так, что едва не нарушила позу.
— Красивая, — похвалил Клитус Вителлиус. — Если она тебе нравится, предложи Бузебиусу цену.
— Бузебиус! — позвал Тандар из Ти. Бусинка, казалось, вот-вот лишится чувств.
— Мне нравится вот эта малышка, — указывая на нее, объявил мгновенно примчавшемуся на зов Бузебиусу Тандар из Ти. — Даю за нее тарск серебра.
— Господин так щедр, — залебезил Бузебиус, — предлагая так много за столь ничтожную девку.
— Так по рукам? — спросил Тандар из Ти.
— Пять тарсков, — выпалил Бузебиус.
— Вот подлец! Даю два.
— По рукам! — хохотнул Бузебиус. Еще бы — он в прибыли: ведь на рынке, насколько я помню, он отдал за Бусинку меньше тарска. К тому же угодил Тандару из Ти, выгодному клиенту.
Рабыня Бусинка без чувств скользнула на пол. Бузебиус снял с нее колокольчики и ошейник, стянул платье — лишь клеймо осталось — а она, нагая, все лежала без сознания у стола. Не пришла в себя и тогда, когда Тандар из Ти защелкнул наручники на ее тонких запястьях.
Но вот она открыла глаза. Голая, в его наручниках!
— Я твоя, хозяин? — протягивая схваченные железными кольцами руки, пролепетала она.
— Да, рабыня.
Обмирая от радости, она встала перед ним на колени, бросила на меня мимолетный взгляд: «Не выдавай!» Когда-то она, леди Сабина из Крепости Сафроникус, дочь Клеоменеса из Крепости Сафроникус, ради укрепления политических связей между Крепостью Сафроникус и Салерианской Конфедерацией, была обещана пятому сыну воина Эбуллиуса Гайиуса Кас-сиуса, Правителя города Ти, воину Тандару из Ти.
Он поднялся на ноги. Она не сводила с него глаз. Перед ней, глядя на нее, стоял Тандар из Ти, ее хозяин! Некогда ее прочили ему в жены. Теперь она стала его рабыней.
— Я люблю тебя, хозяин, — проговорила она.
— Пойдем-ка мы на постоялый двор, — объявил один из мужчин. — По-моему, тут одной рабыне не терпится послужить хозяину.
— Встань, рабыня, — приказал Тандар из Ти.
Она встала перед ним, держа перед собой скованные наручниками руки.
— Чудесно, — похвалил он.
— Спасибо, хозяин. Он осмотрел ее бедро.
— Хорошее клеймо.
Откинул назад ее волосы, держа за подбородок, повернул из стороны в сторону голову.
— Уши проколоты. Превосходно. Отступил, любуясь восхитительным телом.
— Хорошая покупка, — одобрил один из его спутников.
— Да, — согласился он. Взглянул ей в глаза: — Пожалуй, я назову тебя Сабиной.
— Хозяин? — Она вздрогнула как от удара. Пронзила меня /лазами. Я ответила ей недоуменным взглядом. Я не выдавала ее тайны!
— Разве не прелестное имя для рабыни? — спросил он.
— Да, хозяин, — послушно подтвердила она, — прелестное имя для рабыни.
— Ах ты плутовка, — схватив ее за руки, расхохотался он, — думала, я не знаю, кто ты?
— Хозяин? — только и выдавила она.
— Ты — дочь Клеоменеса, когда-то тебя звали Сабиной и прочили мне в жены.
Она смотрела на него в смятении.
— А теперь, разумеется, ты просто рабыня.
— Да, хозяин.
— Когда Совет Конфедерации рассматривал вопрос о нашем браке, — рассказал он, — я проник на тарне в Крепость Сафроникус. Выслеживал тебя, хотел узнать, понравишься ли.
— Понравилась? — вскричала она. Нравиться мужчинам — недостойно свободной женщины. Нравятся только рабыни.
— Да, — кивнул он.
— Увидев меня в уличном платье, нелегко было понять, понравлюсь ли я тебе.
— Помнишь твои покои, — спросил он, — окно высоко в стене?
— Да…
— Ничего не стоило добраться до него с крыши, по веревке. У нее перехватило дух.
— В ванне ты была очень хороша.
Она смущенно потупилась, залившись краской.
— Рабыня застенчива? — удивился он.
— Нет, хозяин, — ответила она, а потом робко добавила: — Я действительно тебе понравилась?
— Да, вполне, — отвечал он. — И эта девушка, Марла, и остальные тоже.
— Да, у меня были красивые служанки. — Она подняла на него глаза. — Красивее меня?
— На мой взгляд — нет.
— Я рада.
— Понимаешь, какая возникла передо мной дилемма, — рассказывал он. — Я смотрел на тебя, и меня охватывало вожделение. Ты так женственна, так привлекательна. Ты из тех женщин, которыми хочется безраздельно обладать. Я желал тебя. Мечтал видеть тебя нагой у своих ног, жаждал надеть на тебя ошейник. А ты была предназначена мне в жены. Ну скажи, возможно ли относиться к такой пленительной женщине иначе как к рабыне?
— Не знаю, — откликнулась она.
— К тому же, — продолжал он, — ты из торговцев. Брать в жены дочь торговца воину не пристало. Подобных политических уловок я не признаю. Меня никто и не спросил.
— И меня тоже, — добавила она.
— Но ты женщина.
— Верно.
— Дочери торговцев, — заявил он, — годятся воинам только в рабыни.
— Неужто, хозяин? — лукаво переспросила она.
— Да, — бестрепетно ответил он.
— Да, хозяин, — потупилась она.
— Кроме того, свободная ты была уж слишком надменна. Тебя надо было поработить, надеть ошейник и высечь.
— Да, хозяин. — В голосе ее зазвенел страх.
— Я решил расторгнуть помолвку. И покинуть город. — Тандар из Ти ухмыльнулся. — Но случилось так, что необходимость в этом отпала.
— Как же хозяин нашел меня?
— Благодаря братству Воинов, — ответил он. Клитус Вителлиус улыбнулся.
— Спасибо, хозяин, — сказала Клитусу Вителлиусу рабыня Бусинка, ныне Сабина.
Он кивнул, принимая благодарность. Сабина, рабыня, повернулась к Тандару из Ти.
— Ты нашел меня, — сказала она. — Ты владеешь мною. — В глазах ее стояли слезы. — Я надеялась сохранить в тайне свое происхождение.
— Почему? — не понял он.
Она смутилась. Тряхнула головой.
— Почему?
— Я должна говорить? — спросила она.
— Ты рабыня. Говори.
— Потому, — смело взглянув ему в глаза, заговорила она, — что хотела быть твоей рабыней! — Снова смущенно потупилась. — Я чувствовала, что ты — мой истинный хозяин, а я — твоя истинная рабыня.
Мужчины переглянулись. О, они по достоинству оценили признание крошки рабыни!
— А еще, — добавила она, — я не хотела обесчестить тебя.
— Клеймо на теле дочери торговца не может меня обесчестить, — возразил Тандар из Ти.
— Понимаю, что не может. — В голосе ее сквозила ярость. Но это и в самом деле так. Что с того, что на Горе поймали и заклеймили девчонку? — Но теперь, зная, кто я, и сохранив в неприкосновенности свою честь, ты должен освободить меня.
— О? — Он не поверил своим ушам.
— Да. Теперь ты освободишь меня, и все снова пойдет так, как договорено между Крепостью Сафроникус и Салерианской Конфедерацией. Когда я стану свободной, помолвка наша восстановится, и все, хотим мы того или нет, снова встанет на свои места.
Тандар из Ти захохотал. Клитус Вителлиус улыбнулся.
— Хозяин? — Она стояла перед ним обнаженная, в наручниках. Восхитительно хороша!
— Отличное клеймо, — поглядывая на ее бедро, повторил Тандар из Ти.
— Теперь, когда ты знаешь, кто я, ты освободишь меня? Он повернул из стороны в сторону ее голову.
— И уши проколоты.
— Ты непременно освободишь меня!
— Ты — дочь торговца, — ответил он. — А дочери торговцев годятся воинам только в рабыни.
— Ты освободишь меня! — вскричала она.
— На колени! — приказал он. — Я надену на тебя ошейник.
— Хозяин!
— Принеси плеть, — бросил он кому-то из своих спутников. Она мгновенно встала на колени. Плетка не потребовалась.
Рабыня Сабина смотрела на Тандара из Ти полными восхищения, изумления и любви глазами. Вот что за человек ее властелин!
— Принеси ошейник, — приказал кому-то Тандар из Ти. В его вещах отыскали ошейник.
— Я нашел рабыню, которая мне нравится, — объявил он. — И надеваю на нее ошейник.
Ни политические интриги, ни гнев государственных мужей — все ему нипочем. Он — воин.
Отступив на шаг, он, как принято в Ти и в некоторых других городах, собираясь надеть на девушку ошейник, пригнул пониже ее голову.
— Повинуешься?
— Повинуюсь безраздельно, хозяин!
Резким движением захлопнул замок, заключив ее прелестную шею в жесткое стальное рабское кольцо, и ударом нога швырнул рабыню на пол.
— Брось меня туда, где ты держишь своих женщин, хозяин!
— Непременно, — пообещал он и, отвернувшись, зашагал из таверны.
Но, не сомневаюсь, прекрасная Сабина будет его любимой рабыней.
Один из спутников Тандара из Ти отыскал Бузебиуса и расплатился по счету.
— Оставил меня рабыней! — похвасталась мне Сабина. — Какой сильный, какой дивный! Одного боюсь — не сумею любить его как должно.
Я поцеловала ее. Женщина не может не преклоняться перед мужчиной, поступающим согласно собственной воле, даже по отношению к ней самой. Женщину восхищает сила, особенно если направлена она на установление власти над нею. Так уж заведено: мужчина приказывает — женщина подчиняется; мужчина властвует — женщина покоряется; мужчина побеждает — женщина сдается. Закон природы. Основа его — любовь. Доказательство этому — радость. Утрать мы этот закон — утратим часть самих себя.
— Удачи тебе! — крикнула мне на прощание Сабина. — Удачи вам всем!
— Удачи! — пожелала ей я.
— Удачи! — откликнулись девушки из таверны. Спутники Тандара из Ти уже стояли у выхода.
— Придется пороть тебя, рабыня? — спросил один из них.
— Нет, хозяин! — И Сабина бросилась за ними. Мы смотрели им вслед.
— Пора, — объявил Клитус Вителлиус, — и нам двигаться в Курулен.
Я робко коснулась его колена.
— Прошу тебя, хозяин!
Он взглянул почти нежно. По-моему, ему было грустно.
— Ну, хорошо. — Знаком он указал, в какой альков мне идти. В алькове я сбросила с себя уличную тунику. Он задернул
занавеску.
— Сколько раз, — беспечно прощебетала я, — в этом самом алькове служила я клиентам Бузебиуса.
Он обнял меня — так нежно, что прикосновение его меня испугало.
— Мне будет не хватать тебя, Дина.
— На свете много девушек.
— Да, — проговорил он. — Девушек много.
— Ты скоро забудешь меня. Он взъерошил мне волосы:
— До самой весны все еще будут коротковаты.
— И это снизит мою цену, — ввернула я. Он поцеловал меня.
— Придешь посмотреть на меня в клетке?
Девушек часто выставляют перед торгами в клетках на всеобщее обозрение, в Курулене — почти всегда.
— Нет, — ответил он и снова — мягко, нежно — поцеловал меня.
— Оставь меня себе! — взмолилась я вдруг.
— Нет.
Я силилась не заплакать.
— Странно, — вздохнул он. — Я выходил один на один с диким слином, встречался лицом к лицу с вооруженными до зубов врагами. Я — воин и среди воинов один из первых. И все-же ты, просто девушка, обезоруживаешь меня слезами и улыбкой.
— Нет, хозяин.
— Да все ли ты понимаешь!
— Рабыне не нужны объяснения. Ее дело — повиноваться.
— Вот видишь, — начиная злиться, произнес он. — Ты делаешь меня слабым!
— Так покори меня, — предложила я.
— Ты не такая, как другие!
— Я всего лишь рабыня. Вот и обращайся со мной как с рабыней.
— Привязать бы тебя да выпороть!
— Привяжи меня, — согласилась я. — Выпори!
— Воин, — отчеканил он, — должен быть свирепым и несгибаемым.
— Будь со мной свирепым и несгибаемым.
— Хочется, чтобы тебя покоряли и порабощали, да, шлюха?
— Да, — признала я. — Я женщина. Он сел рядом.
— Как, должно быть, презираешь ты меня за слабость!
— Да, — в запальчивости бросила я. — Презираю! Он глядел с нескрываемой яростью.
— Я люблю тебя, — сказала я.
От его удара голова откинулась в сторону, изо рта показалась кровь.
— Лгунья! — И, схватив меня, он дал выход своему бешенству. Досталось мне здорово.
— Вставай, — сказал он потом. — Пора идти в Курулен.
Я натянула тунику, подпоясалась, одну за другой застегнула пять пуговиц. Сорвал бы он с меня одежды, повел бы обнаженной по улице — пусть все видят, какому сильному мужчине я принадлежу!
Выйдя из таверны, мы отправились в Курулен.
И вот мы уже у черного хода. Перед нами — мощная железная дверь. Там, внутри, меня продадут.
— Войдем, — сказал он.
— Делай со мной что хочешь.
— Я и делаю.
— Делаешь? — переспросила я.
— Да.
Я подняла на него глаза.
— Я — воин, — в который раз повторил он. — Я не должен быть слабым.
— Но сейчас ты слаб.
— Нет.
— Презираю твою слабость! — процедила я.
— В чем же я слаб?
— Ты не хочешь продавать меня. И все же продаешь.
— Нет. Я хочу тебя продать.
— Посмотри на меня, — попросила я. — Что ты видишь?
— Рабыню.
— И что же на самом деле тебе хочется сделать со мною?
— Продать.
— Нет, — отрезала я. — Тебе хочется отвести меня в свой дом. Бросить к своим ногам. Надеть на меня ошейник. Не продать меня тебе хочется, но владеть мною, повелевать.
— Я многого хочу от тебя.
— Так прикажи! Возьми что хочешь! — с вызовом выпалила я. — Ты выслеживал меня в Аре, мчался за мной в Кос лишь для того, чтобы продать?
Глаза его метали молнии.
— Нет! Тебе хотелось, чтоб я была твоей рабыней! Хотелось видеть меня на цепи, обнаженной!
— Да! — взорвался он. — Я хотел, чтоб ты сидела голая на цепи, моя!
— Так раздень меня! Посади на цепь!
— Нет.
И вдруг я успокоилась.
— Ну так продай меня, — вымолвила я устало. — Тебе решать. Я рабыня.
Он постучал в железную дверь.
— Я считала Клитуса Вителлиуса сильным, — нарушила я молчание. — Думала, он воин. У него хватит сил делать с женщиной все, что ему хочется. А теперь вижу — он слишком слаб.
Он снова застучал в дверь.
— Он слаб, — твердила я. — Рабыня презирает его.
— Не зли меня, — огрызнулся он.
Я отвела глаза. Нечего мне бояться. За дверью послышались шаги. На уровне глаз открылось окошечко.
— Что у тебя за дело? — спросил голос.
— Продаю девушку, — ответил Клитус Вителлиус. Окошечко захлопнулось. Дверь отворилась.
— Входи, господин, — пригласил мужчина.
Мы оказались в просторной комнате. На цементном полу широкой — дюймов шесть — полосой очерчен желтый круг диаметром футов десять. У стены — столик. За ним — человек.
— Сними с нее тунику и ошейник, — сказал он.
Не говоря ни слова, Клитус Вителлиус раздел меня.
— На колени, рабыня, в круг! — приказал мне человек за столом. Тот, что впустил нас, стоял у стены. На поясе у него болталась смотанная веревка из сыромятной кожи. Я вошла в круг, встала на колени на цемент в самом центре. Подошел мужчина, что стоял у стены, снял с пояса веревку, завязал у меня на шее, затянул узел под левым ухом. Попятился, отпуская веревку футов на пять. Остаток ее петлями свисал в его руке. Надо будет — меня ею высекут.
Придется выполнять все, что положено рабыне.
— Дай за нее столько, сколько, по-твоему, она стоит, — сказал Клитус Вителлиус. — Деньги отошлешь Клитусу Вителлиусу, в Башни Воинов.
— Да, господин, — кивнул человек за столом. Клитус Вителлиус повернулся и вышел.
А я осталась. Одна, на коленях в желтом круге на цементном полу.
Веревка на шее натянулась. Совсем рядом закачались кожаные петли.
Встав из-за стола, мужчина вошел в круг. Смерил меня взглядом.
— Ну что ж, малышка, посмотрим, что ты умеешь.
— Да, хозяин, — ответила я.

Глава 28. ЧТО СЛУЧИЛОСЬ В КУРУЛЕНЕ

Труднее всего, когда тебя продают впервые. И все же, пожалуй, это нелегко всегда. И может быть, страшнее всего — неизвестность. Где оно, то самое лицо среди множества лиц? Кто купит тебя? Ты — на виду, в свете факелов. Что только тебя не заставят выделывать! Рядом — аукционист с плеткой. Ты выполняешь приказы, и выполняешь как можно лучше. Не вздумай филонить! Под ногами — посыпанный опилками деревянный помост. Гладкий-гладкий! Сколько девушек продали с него! И ты такая же, ничего особенного, рабыня как рабыня, чуть лучше, чуть хуже прочих. Опилки покалывают ноги. Так уж принято: на Горе животных продают с помостов, посыпанных опилками. А рабыня — животное. Под сполохами факелов поднимаешь голову. Слышишь первую цену. Попробуй тут не вздрогни! Идет торг. За тебя. Пытаешься по голосу угадать: что за человек? Кто-то набавляет. Улыбнись, повернись, пройдись. То поднимешь руки, то встанешь на колени. Ложишься на спину у ног аукциониста, закидываешь руки за голову, словно в наручниках. Перекатываешься на живот, поглядываешь на него через плечо. Повинуешься мгновенно, на глазах у покупателей принимаешь соблазнительные позы, следишь за осанкой — в общем, показываешь себя во всей красе, как и положено рабыне. Ты вся в поту. Опилки впиваются в тело. Застревают в волосах. Попробуй споткнись, хоть чуть оплошай — плетка аукциониста наготове. В конце концов, тяжело дыша, ты вытягиваешься в полный рост, голая, а может, уже и побитая.
Последняя цена названа и принята. Аукционист сжимает кулаки. Продана.

Многие девушки мечтают, чтобы их продали в Курулене. Его просторный помост — самый знаменитый в Аре. И самый большой. Полукруглый, шириной около сорока футов, он украшен затейливым резным орнаментом, выкрашен в желтый и голубой — цвета работорговцев. Высота его футов пятнадцать. На обращенной к толпе высокой ровной закругленной его части через равные промежутки изображены вырезанные из крашенной белым древесины девять фигур рабынь. Полагают, что тысячи лет назад эти девять девушек были первыми рабынями, добытыми мужчинами крошечного городка под названием Ар. Шеи вырезанных из дерева невольниц охвачены чем-то вроде веревочных ошейников, сплетенных, похоже, из каких-то растительных волокон. Стало быть, в те времена железа в Аре не знали. Рассказывают, что девушкам этим пришлось родить своим хозяевам множество сыновей.
— Ты, рабыня! — ткнул в меня пальцем мужчина.
— Да, хозяин! — откликнулась я. От охватывающего горло ошейника вправо и влево свисали цепи — ими я прикреплена к стоящим по обе стороны от меня девушкам.
Мы — в ведущем к помосту коридоре. От выхода с помоста проходит еще один коридор.
— В каких позах показать себя на помосте, знаешь?
— Да, хозяин.
Вымуштровали меня на славу. На помосте Курулена почти ничто не происходит случайно.
Подошел к следующей, справа от меня, ближе к рабскому бараку. Задал тот же вопрос. Как и на мне, на ней — ошейник с двумя цепями, левая идет ко мне, правая — к другой ее соседке.
— Да, хозяин! — уверила его она.
Следующая. Каждый ошейник расстегивается, цепь можно присоединить или отцепить — управляться с невольницами вполне удобно. Всего в шеренге сто двадцать девушек. Если торги пойдут быстро, всех нас продадут анов за пять-шесть, если что-то не заладится — аукцион может занять целых восемь анов, затянется до самого утра. Кто-то пойдет с молотка быстро, кто-то — не сразу. Если на продажу девушки уходит много времени, значит, либо она не слишком заинтересовала покупателей, либо красота ее слишком необычна, и демонстрируют ее как-то особенно изощренно, с тем чтобы разогреть публику, взвинтить цену до предела.
— Да, хозяин! — ответила на вопрос работорговца стоящая еще дальше от меня девушка. Все мы должны быть готовы. Все должны из кожи вон лезть, иначе не миновать жестокого наказания.
Я рассматривала моих соседок. Какие красивые! Все мы умело подкрашены. Ну, берегитесь, мужчины! Нас уже выставляли напоказ голыми в клетках, только без косметики — чтобы будущие покупатели могли оценить товар без прикрас, чтобы потом, когда начнутся торги, быть во всеоружии.
Цепь едва дрогнула. Я подалась вперед, высматривая: что там? По нашему ряду прошелестел шепот: «Торги начались!»
— Я боюсь, — захныкала какая-то рабыня.
— В Курулене делает покупки весь Ар, — проговорила другая.
Ничего не слышно. Но я знаю: первая из нас уже поднялась на помост.
Я села на стоящую у стенки, длинную — почти на весь коридор — деревянную скамью. Подтянула потуже завязки зеленого шелкового платья. Хотя это хитроумное одеяние даже платьем не назовешь. Его можно разматывать и снимать постепенно, лоскут за лоскутом, начиная с головы или ног, пядь за пядью обнажая тело. В конце концов я окажусь почти голой — лишь грудь и бедра прикрыты лоскутками — и, услышав приказ, лягу на спину у ног аукциониста. Он встанет надо мной и начнет, набавляя цену, стягивать с меня лоскуты, точно ленты. А когда толпа взревет от нетерпения, он, пожав плечами, рванет шелк, и я, дважды перекатившись по помосту, улягусь обнаженная, подняв колено, беспомощно закинув за голову руки открытыми ладонями вверх — распростертая у всех на виду рабыня в ожидании властной мужской руки. Вот тогда-то, по всем расчетам, цены и поползут вверх. После этого мне останется выполнять приказы аукциониста. Он прикажет встать и, чувствуя настроение толпы, умело накаляя страсти, будет подавать команды, а я — принимать самые разные позы.
— На одну вперед! — прокричал надсмотрщик. Мы продвинулись к помосту.
Слева от меня — девушка в скромной коротенькой домашней тунике, из тех, что носят служанки. Толпе представят ее как рабыню, с детства принадлежавшую почтенной респектабельной семье, которая теперь, оказавшись в стесненных обстоятельствах, вынуждена продать ее. Расскажут, что мужская похоть ей неведома, утолять ее она не умеет. Хозяин, однако, сможет всему ее научить. История эта — не совсем вымышленная. Девушка, похоже, особой радости по поводу предстоящих торгов не питает, оказаться в мужских объятиях вовсе не жаждет, надеется, что ее купит человек небогатый. Ей хочется оказаться единственной невольницей в его доме. По-моему, из нее получится превосходная рабыня. Мою соседку справа, ту, что взойдет на помост после меня, представят совсем по-другому. Тело ее от плеч до бедер скрывает одеяние из девственно-белого пуха. Поразительный контраст: темные волосы и обнаженные руки, ноги, легкий белоснежный пух. Прелестная девушка! Хрупкие плечи, безупречно стройные ноги. За нее дадут хорошую цену. Это она несколько минут назад сказала: «Я боюсь». Что ж, ничего постыдного я тут не вижу. Во-первых, она девственница. А во-вторых, едва ли не для любой хорошенькой девушки предстать перед германскими мужчинами в таком виде — ужасно.
Мы снова продвинулись по скамейке.
— Торги идут быстро, — заметил кто-то справа. Это хорошо. Значит, аукционист пребывает в благостном настроении и не будет слишком жесток к нам на помосте. Аукциониста мы боялись. На помосте он наш хозяин. Даже если торги прошли хорошо, а девушка не продана, ее могут высечь.
— Двигайтесь! — приказал надсмотрщик.
Мы продвинулись дальше.
В основном девушек продают поодиночке, но иногда и группами: парами или больше, подбирая, скажем, по цвету волос или по диалекту. Могут подбирать в группы по кастовому признаку или собрать вместе девушек с разными, наиболее часто употребляющимися клеймами. Становясь рабыней, девушка, разумеется, теряет кастовую принадлежность, как и гражданские и личные права; она становится животным, послушным кнуту и воле хозяина. В основном группами рабынь подбирают для работы в поле или на кухне, но таких в Курулене не продают. В этот вечер должны были продать две пары: певицу и ее аккомпаниаторшу и близнецов с острова Тамбурин, названного так за сходство с небольшим германским барабаном.
Голос аукциониста мне пока не слышен, но время от времени до коридора доносится рев толпы.
Моя соседка справа — хрупкая девственница в покрываль-це из пуха — заплакала. Тут же над ней взвилась плеть надсмотрщика. Бедняжка отпрянула, прижалась спиной к цементной стене. Нельзя плакать! Размажет макияж, лицо пойдет пятнами.
— Слезы оставь для помоста! — Надсмотрщик раздраженно промокал ей щеки тряпкой.
— Да, хозяин.
Я в шеренге девяносто первая. Хороший номер. Торги начинаются ранним вечером и обычно, если сразу не выставят на продажу ничего из ряда вон выходящего, поначалу идут медленно. Зрители пока только собираются. Часто скамьи в зале заполняются только ко второму ану. А тут сразу набрали темп! Странно. Насколько мне известно, в этот вечер ничего особенного к продаже не предлагалось, обычные торги, как всегда. Как правило, оказаться в первой двадцатке никому не хочется. Первых иногда продают при полупустом зале. Пока публики маловато, работорговцы стараются выставить товар попроще; да и многие покупатели, зная, что первыми пойдут не самые интересные девушки, приходят в зал попозже. Часто это создает проблемы для торговцев, но только не в Курулене. Здесь торг всегда идет бойко, репутация торгового дома такова, что с самого начала покупателей хватает, есть кому набавлять цену. Бывает, чтобы раззадорить публику, заманить покупателей, на продажу сразу выставляют какую-то необыкновенную девушку, а то и нескольких. Но хоть такими уловками и можно пораньше привлечь в зал толпу, работорговцы знают: в начале торгов за лучший товар не получишь столько, сколько дадут, когда торги в самом разгаре, когда толпа разогрета, когда предложения так и сыплются одно за другим. Так или иначе, хорошие, с точки зрения рабынь, номера — где-то между сороковым и сотым. Лучше всего, конечно, оказаться на помосте в самый пик торгов. Если, как сегодня, на продажу выставляется сто двадцать девушек, самая оживленная торговля развернется между восьмидесятым и девяносто пятым номерами. Позже покупатели начнут уставать и разбредаться из зала. Все сказанное справедливо для обычных, «долгих» торгов, которые в крупных торговых домах проводятся раза четыре в неделю. К специальным, частным, внутренним распродажам это не относится. На специальные распродажи выставляют всего пятнадцать — двадцать девушек, представляющих особый интерес, о таких распродажах широко оповещают публику. Говорят, по таким случаям на торги стремится попасть весь Ар. Специальные торги назначают, скажем, для продажи захваченной в плен дочери убара покоренного города, если только убару-победителю не придет фантазия шутки ради продать ее на обычных торгах на каком-нибудь заштатном помосте. Но чаще всего конечно же такую царскую добычу убар-победитель оставляет себе, дабы поверженная в прах пленница в ошейнике услаждала его душу, как воспоминание о победе, и тело — как женщина.
— Встать! — приказал надсмотрщик.
Группа, в которую входила и я, встала.
— Передвинуться влево!
Не мешкая, мы сдвинулись в сторону помоста.
Теперь шеренга разделена на десятки. В начале торгов, пока продавали первую двадцатку, цепь соединяла нас всех. Постепенно мы продвигались по коридору. И каждый раз, сдвигаясь на скамейке на одно-два места, мы знали: еще одна или две наши сестры проданы. Так методично, шаг за шагом вселяют в души девушек — даже тех, кому ступать на помост не впервой, — тревогу и нетерпение. К тому, что тебя выставляют напоказ и продают, не привыкнуть никогда. Но вот, когда продана первая двадцатка, когда нервы наши уже на пределе, нас делят на группы по десять. Казалось бы, можно перевести дух. Но стоило нам вздохнуть посвободнее, как прозвучал приказ: встать на ноги, на десять шагов к концу коридора. Едва позволили расслабиться, и сразу — на десять шагов вперед, к помосту! Снова смятение, снова страх. Крошечная — пусть мнимая — оттяжка, и снова вперед, еще быстрее, навстречу неизвестности. Что за опасности подстерегают впереди? В чьи руки попадешь? Что вздумается сделать с тобой новому хозяину?
Теперь голос аукциониста слышался отчетливо. Доносились и выкрики из толпы. По рядам, торгуя шербетом, бродил разносчик.
Я уже почти у самого выхода, в головах своей колонны. Торги идут бойко.
Девушка в домашней тунике, слева от меня, застыла в напряжении. Пальцы впились в доски скамьи. Вот проверяют, подправляют ее макияж. Вот отстегнули цепь, сняли ошейник. Стоящий у выхода на помост человек с дощечкой и грифелем в руках сделал ей знак подойти, проверил написанный губной помадой под левым ухом номер — девяносто. В Курулене девушек выводят на помост без ошейников.
Взревела толпа. Значит, стоящая на помосте девушка продана. У подножия уже ждала следующая, номер восемьдесят девять. Ткнув рукояткой плетки, мужчина велел ей подниматься. Осторожно, еле передвигая ноги, ощупывая каждую ступеньку, она начала взбираться по лестнице. Глаза ее были завязаны шарфом. Больше — никакой одежды. Человек с дощечкой в руках торопливо подтолкнул к подножию лесенки девушку в домашней тунике.
— Смотри на меня!
Не вставая со скамейки, я замерла, подняв к нему лицо. Он проверил макияж, искусно подправил, похвалил:
— Красивая!
— Спасибо, хозяин, — прошептала я.
Подошел еще один, снял с меня ошейник. Упала на скамью цепь, что связывала меня с соседкой справа — девственницей с пушком на теле. Человек с дощечкой сделал мне знак встать рядом с ним. Я подошла. Отсюда просматривался потолок, были видны сидящие на верхних ярусах покупатели.
Их возбуждение испугало меня. Слишком уж успешно продвигаются торги.
Толпа ревела. На помосте — обнаженная девушка с завязанными глазами.
Но вот шарф сорван, она лицом к лицу с огромным залом. У бедняжки вырвался горестный крик.
Ее продали быстро.
А на помост уже спешила девушка в домашней тунике.
— Ну-ка, что тут у нас? — вскричал аукционист. — Да нет, это какая-то ошибка! Всего лишь крошка служанка!
Толпа зашлась от смеха.
Человек с дощечкой напряженно вслушивался. Мне не было приказано немедленно встать у ведущей на помост лестницы.
Он оглянулся на сидящую на скамье испуганную хрупкую девушку в цепях и ошейнике. Она и головы не повернула, глядела прямо перед собой.
Были бы у меня волосы подлиннее!
Как там моя предшественница? О, тунику с нее вот-вот снимут.
— Номер? — обратился ко мне человек с дощечкой.
Я повернулась, наклонила в сторону голову, чтобы он мог прочесть нарисованный помадой под левым ухом крошечный номер.
— Девяносто один. — Он сделал пометку в списках.
С девушки на помосте сорвали тунику. Толпа бушевала.
Нагая рабыня стояла перед публикой.
Человек с дощечкой подтолкнул меня к помосту. Я встала у подножия лестницы. Присесть я не решалась — уж очень хитроумно обвито тело шелковыми полотнами, как бы не повредить. Тот, с табличкой, явно старался, чтобы торги шли без сучка без задоринки. Похоже, толк в своем деле знает. Девушка в домашней тунике, откровенно неискушенная, не изведавшая оков рабыни-наложницы, должна, казалось бы, возбудить интерес покупателей, приобретающих рабынь для совершенно невинных целей. Но, судя по репликам аукциониста и ответным выкрикам толпы относительно ее сдержанности, скромности и нежелания попасть в мужские руки публика иллюзий уже не питает. Яснее ясного: она жаждет мужского владычества, ей не терпится оказаться прикованной к железному кольцу в изножье хозяйского ложа.
Продана.
Я поднялась на помост. Какой огромный! А толпа-то! Не думала, что их тут так много! Зрители безмолвствовали. Было в этой тишине что-то пугающее.
Озадачила она, казалось, и аукциониста, но лишь на мгновение.
— Кажется, кто-то, — начал он, — прислал нам подарок. — Он указал на меня рукояткой плетки. — Судя по очертаниям — прелестный, — он обвел глазами толпу. — Посмотрим?
Но вместо того, чтобы торопить его, зал молчал. Рука аукциониста дрогнула. Я сжалась от страха. Что это такое со зрителями?
— Ну-ка, поглядим, — с напускной веселостью продолжал он, снимая скрывающее мою голову полотнище шелка.
По толпе прошелестел восхищенный гул. Конечно же мне это польстило — тщеславия мне не занимать.
— Прелестное лицо, — расхваливал аукционист. — Мягкое, женственное, выразительное. Сразу видно — такая податливая, повелевать ею легко. Волосы, конечно, — он пожал плечами, — коротковаты. Но здешние чиновники уверяют, что отрастут.
В толпе — ни смешка.
У аукциониста задрожали руки. Нервничает! Я выбросила вперед правую ногу, приподняла, вытянула носок, пальцами коснулась пола. Левое бедро развернуто. Протянула левую руку, согнув запястье, чуть вывернула влево ладонь.
Он ловкими движениями размотал обвивающий руку шелк.
— Красивая рука.
Зрители не спускали с помоста напряженных глаз — и молчали. Аукционисту было уже явно не по себе.
— Посмотрим, нет ли тут чего поинтереснее! Зал затаил дыхание, но цену никто не предлагал.
Мы не стали доводить до конца тщательно отрепетированную сцену. Тут многое зависит от настроений, царящих в зале. Какие-то непостижимые токи идут от сидящих в зале зрителей к участникам разворачивающегося на помосте действа. В конце концов сбитый с толку аукционист просто сбросил окутывающий мое тело шелк, не разматывая, не перекатывая меня у своих ног.
— Да тут женщина! — объявил он. — Кто предложит цену?
Ни звука!
— Смотрите! — раздался вдруг голос. Зрители обернулись. Взглянули в зал и мы. Над центральным проходом в проеме парадной двери, не произнося ни слова, стоял воин в полном боевом облачении: щит, копье, с левого плеча свешиваются ножны с коротким мечом, на голове — шлем.
— Господин? — Голос аукциониста дрогнул. Воин не отвечал.
Пытаясь отвлечь внимание от невесть откуда взявшегося пришельца, аукционист снова ткнул пальцем в мою сторону.
— Тут женщина, — срывающимся голосом повторил он. — Кто предложит цену?
И тут воин в шлеме начал спускаться по проходу. Ближе, ближе. И вот, обратив взор в толпу, он уже стоит рядом с нами на помосте.
— Кейджера канджелн! — вскричал он, стукнув по мощным доскам пола рукоятью копья. — Вызываю на бой за рабыню!
Он обернулся ко мне. Не в силах выдавить ни слова, боясь потерять сознание, я упала на колени. Он снова повернулся к толпе.
— Я возьму эту женщину, — объявил он. — И встану за нее против всего Ара, против всего мира!
— Я люблю тебя, Клитус Вителлиус! — захлебываясь слезами, закричала я.
— Тебе не давали разрешения говорить! — шикнул аукционист, поднимая плетку.
Но тут же у его горла замерло острие копья Клитуса Вителлиуса.
— Не бей ее!
— Да, господин. — Белый как полотно аукционист испуганно попятился.
Клитус Вителлиус повернулся к толпе сограждан.
— Кейджера канджелн! — вновь провозгласил он. — Вызываю на бой за рабыню!
Никто в толпе не отозвался. Тишина. А потом один из мужчин поднялся и хлопнул себя по левому плечу. Вслед за ним — другой, и еще один, и еще. Вскоре уже весь зал стоя, хлопая себя по плечам, приветствовал его восхищенными криками. А Клитус Вителлиус, вскинув голову, оглядывая зрителей ясными пронзительными глазами воина, возвышался над толпой, держа в левой руке щит, в правой — увенчанное бронзовым наконечником могучее семифутовое копье.
— Она твоя, господин, — склонился аукционист.
Не помня себя от радости, я преклонила колена у его ног. Теперь он освободит меня, сделает своей подругой! Отбросив щит и копье, Клитус Вителлиус, как равную, поднял меня на ноги.
— Плетку! — Он протянул руку аукционисту.
— Ты же не хотел, чтобы ее били, — пискнул тот.
— Бить ее — лишь мое право, — отвечал Клитус Вителлиус. Аукционист вложил в раскрытую ладонь плетку.
— Хозяин? — пролепетала я. — Да?
— Разве ты не освободишь меня?
— Только дураки, — отчеканил он, — освобождают рабынь.
— Хозяин!
— На колени! Под плетку! — приказал он.
Я повиновалась. Опустила голову, скрестила запястья, будто ,  они уже связаны. Согнув спину, приготовилась принять любое наказание, какое вздумается ему мне назначить. От охватившего сердце ужаса меня била дрожь. Неужели я останусь рабыней? Неужели он не шутит? Неужели и вправду не собирается меня освобождать?
Не может быть. Не может быть!
— Я не хочу, чтобы вы несли убытки из-за какой-то несчастной рабыни, — обратился он к аукционисту — Может быть, это возместит ее стоимость.
На отполированные сотнями ног доски помоста тяжело шлепнулся набитый монетами мешочек.
— Торговый дом благодарит тебя, господин! — вскричал аукционист. Развязав тесемки, он, не в силах сдержать радостных возгласов, высыпал на помост кучку золотых монет. Ловко, со знанием дела подсчитал.
— Да здесь сто тарсков золота! Толпа одобрительно взревела.
Слезы из моих глаз капали на доски, смешиваясь с опилками. Да это в десять — нет, больше! — раз перекрывает мою цену! Так вот как много значу я для Клитуса Вителлиуса! Я не могла сдержать счастливых слез.
Вот не знала, что мужчина может так желать женщину. И все же оставляет меня своей рабыней!
Быть может, такими желанными бывают только рабыни — рабыни, которых можно купить и продать.
О, — это невероятное, неописуемое ощущение: тобой обладает, в прямом смысле этого слова обладает мужчина!
Я стояла на коленях — готовая принять наказание рабыня.
— Господин слишком щедр, — пропел аукционист, — здесь куда больше стоимости рабыни.
— Ты прав, — согласился Клитус Вителлиус.
Меня передернуло от бешенства, но я не сдвинулась с места.
— Дайте мне еще одну, следующую на цепи.
— Нет! — вырвалось у меня.
Он повернулся ко мне, я снова склонила голову. Неужели действительно сумеет оставить меня рабыней? Неужто он так силен? Не верится.
— С радостью, — согласился аукционист. — Девяносто вторая! По лестнице испуганно карабкалась следующая за мной
хрупкая девственница с прелестными плечами и стройными ногами. Белый пух облепил тело, почти ничего не скрывая. Ноги открыты взыскательным взорам; соблазнительный, пикантно колышущийся пушок едва скрывает очертания прелестной груди.
Толпа встретила ее восторженным гулом. Девушка испуганно попятилась. И что они в ней нашли? Подумаешь, пушинка. Пустой звук. Только и годится на то, чтоб насиловали.
— Пойди сюда, — подозвал ее Клитус Вителлиус.
Она бросилась вперед, встала перед ним.
— В позу! — приказал он.
Она упала на колени, встала в позу наслаждения.
— Спину прямее!
Она выпрямила спину.
Присев рядом, он срезал ножом держащие пуховую накидку тесемки. Накидка скользнула на пол, колыхаясь от малейшего движения воздуха.
Осмотрев девушку, он взглянул на меня.
— Беру обеих.
— Хозяин! — протестующе выкрикнула я.
Он уже стоял надо мной с плеткой.
Я встретилась с ним глазами. Его взгляд испугал. Глаза горианина! Как бы много ни значила я для него, как бы он меня ни желал, для него я останусь лишь рабыней. Какие бы ни питал он ко мне чувства — мое место у его ног. Он будет владеть мною безраздельно, возьмет от меня все, до конца, без остатка. Всегда он будет хозяином, я — рабыней. Никогда больше не посмею я просить свободы. Никогда не посмею и помыслить о ней. Он горианин.
Стоя перед ним на коленях, я склонилась, покорно ожидая удара плетки, шепча: «Прости, хозяин».
— Один раз за сегодняшний вечер, — сказал мне он, — ты, рабыня, назвала меня не «хозяином», а по имени.
— Прости, хозяин.
Какая же я дура! Надо же было крикнуть: «Я люблю тебя, Клитус Вителлиус!» Такие промахи не прощают.
— К тому же, — продолжал он, — не однажды сегодня ты заговаривала без разрешения.
— Да, хозяин.
— Мало того. Ты посмела возражать против того, чтобы я купил рабыню.
И в самом деле!
— Ты противопоставляешь свою волю моей? Или сомневаешься в моей твердости?
— Нет, хозяин.
— Думаешь, я буду к тебе снисходителен?
— Нет, хозяин.
— Готова ли ты просить о наказании?
— Да, хозяин, — ответила я. — Молю наказать меня.
Обеими руками он ухватился за рукоять плетки. Зажмурившись, я еще ниже опустила голову, съежилась, сжала кулаки, держа перекрещенные руки перед собой, будто связанные.
Не сдвинусь с места!
Плетка засвистела в воздухе. Таких стремительных ударов видеть мне не доводилось. После четвертого оставаться в прежней позе уже не было сил.
— Привяжи меня к кольцу! — взмолилась я. — Поставь меня у столба, хозяин!
Прикрыв руками голову, я упала ничком. Лицо, губы облепили опилки. Еще один удар — и кричать я уже не могла. Но он ударил всего десять раз. Распростершись на помосте, плача, я почувствовала, как на горле застегнулся стальной ошейник.
Надел на меня ошейник! Значит, не сердится! Просто наказал! Я заслужила плетку. Вот он меня и высек.
К плетке привыкнуть трудно. Можно пробыть в рабстве много лет и все же по-прежнему бояться ее. Если хозяин недоволен — без колебаний пустит ее в ход. И мы знаем — так и будет. И стараемся угождать.
Клитус Вителлиус повернулся к другой девушке.
— Ну, а ты будешь мне голову морочить? — подняв плетку, со смехом спросил он.
— Нет, хозяин! — закричала она.
Как только что на меня, он надел на нее ошейник. Поставил нас рядом на колени.
— Всецело покоряюсь, хозяин, — проговорила я.
— Всецело покоряюсь, хозяин, — поспешно повторила за мной девушка.
Плетка отлетела в сторону.
— Что ж, мы слишком затянули торги в Курулене, — обратился Клитус Вителлиус к аукционисту. Тот поклонился, не выпуская из рук мешочка с золотом.
— Пошли, рабыни, — бросил нам Клитус Вителлиус и, подобрав щит и копье, стал спускаться с помоста. Мы, обнаженные, в ошейниках, — следом за ним. Вот он уже шагает к выходу через зал. Проходит мимо рядов — и мужчины приветствуют его, выкрикивая его имя и хлопая себя по левому плечу. Ступает как воин. За ним семеним мы, его рабыни.
— Он поведет нас по улицам голыми? — ужаснулась девственница.
— Он сделает с нами все, что захочет, — объяснила я. — Он — воин.

Глава 29. МЕСТЬ ВОИНА. МЕХА ЛЮБВИ

До Башен Воинов оставалось пройти четыре моста, когда Клитус Вителлиус, внезапно обернувшись, взглянул на меня. Я, обнаженная, шла за ним след в след и остановилась как вкопанная. Остановилась и вторая девушка. Но на нее он не смотрел. Держа в левой руке щит, в правой — копье, подошел ко мне. Я, задрожав, упала на колени и склонила голову.
— Ой! — вскрикнула наша спутница. Отложив в сторону щит и копье, он связал ей руки за спиной и прикрутил к кольцу, ввинченному на высоте ярда в столб у основания моста Четырех Фонарей. В городах Гора в людных местах такие кольца — дело обычное, к ним хозяева привязывают рабынь. И вот девушка уже привязана к столбу — нагая, со стянутыми за спиной руками. На нее льется свет фонаря. Какая красивая!
— Хозяин? — окликнула рабыня Клитуса Вителлиуса.
Он достал из сумки тупой грифель, нацарапал на ее плече несколько слов. Потом — и к моему, и к ее удивлению — снял с нее ошейник.
— Хозяин? — всхлипнула она.
Он убрал ошейник и грифель в сумку.
— Читать умеешь?
— Да, — ответила она.
— Прочти, что я написал на твоем теле.
— Не вижу, хозяин, — проговорила она. — Но могу догадаться по ощущению.
— Так прочти вслух, рабыня.
— Ты написал: «Надень на меня ошейник. Возьми меня себе».
— Верно.
— Ты оставляешь меня первому встречному, хозяин?
— Ты возражаешь, рабыня?
— Нет, хозяин! — Она отпрянула от уткнувшегося в горло наконечника копья — Клитус Вителлиус уже успел поднять его.
Копье уперлось в мою спину.
— Вставай, рабыня! Я вскочила на ноги.
Обогнав меня, он зашагал через мост Четырех Фонарей. Я покорно поспешила вслед. Поднявшись на мост, обернулась. У моста — никого. Уже поздно. В круге света маячит одинокая фигурка — привязанная к столбу обнаженная девушка дожидается первого попавшегося прохожего. Вот удача кому-то подвалит!
Великий Ар уже светился огоньками.
Я повернулась и пошла прочь, стараясь не отстать от Кли-туса Вителлиуса. Как он смотрел на меня тогда, остановившись у моста! В жизни не видела в мужских глазах Такой страсти, вожделения, жажды обладания. Накатила слабость. Сколько же женщин придется мне заменить ему! С высокомерием воина отшвырнул прочь девственницу, оставил первому встречному, кому вздумается завладеть ею. И за себя, и за нее, и за многих других придется мне служить ему. Сумею ли?
До Башен Воинов оставалось совсем немного — два моста. Клитус Вителлиус снова обернулся ко мне.
— Я не могу ждать.
— Да, хозяин.
Мы стояли на высоком мосту — одном из самых высоких в Аре. Под нами мерцал огнями город. Над головами дрожали звезды Гора.
Он положил на мост щит выпуклой поверхностью вверх, знаком указал мне лечь на него. Я легла — и оказалась вниз головой. Прикрепленными к краям щита ремнями он привязал мои руки, раскинув их в стороны. Теперь я распята на щите.
— Вот я и обладаю тобой, где хочу, Дина, женщина Земли, — объявил он.
— Да, хозяин, — ответила я. Он сжал меня в объятиях.
— Я люблю тебя, хозяин, — отдаваясь своему властелину, прошептала я.
Схватив за плечи, он подтянул меня повыше, к своим губам. Казалось, привязанные к щиту руки сейчас оторвутся! Швырнул обратно на высокий, как арка, щит. Животом, бедрами почувствовала я его губы — и уже не могла противиться охватившей меня бешеной страсти. А потом, себя забыв от рабской любви к нему, хозяину, зашлась в крике.
Он отвязал мои руки. Сбросил меня со щита. Перекатившись на бок, я недвижно лежала на мосту — рабыня в его ошейнике.
— Скоро ночь, — сказал он. — Надо отвести тебя к мехам любви.
— Да, хозяин.
— Вставай. — Он поддел меня ногой.
Я попыталась подняться, но, не устояв на ногах, упала на четвереньки.
Он рассмеялся.
Я осела на бок. Протянула к нему руку.
— Вставай, землянка! — приказал он.
— Постараюсь, хозяин.
Но снова я упала на колени.
— Не бей меня, хозяин, — взмолилась я. — Ты совсем лишил меня сил!
— Я чувствую, — кивнул он.
— Да, хозяин.
С такой силой любовь захлестнула все мое существо, что не осталось сил стоять. Такой слабости до сих пор я не знала Казалось, лишь на одно есть силы: лежать бессильно распростертой перед ним, обнимать, целовать его, ловить каждое прикосновение. Верно, к таким уловкам прибегает мать-природа, чтобы помешать самке сопротивляться, не дать убежать, отдать ее на милость более сильного существа.
— Я не могу идти, хозяин, — пожаловалась я. — Позволь мне ползти за тобой к мехам.
Он закинул щит за спину, привязал к нему копье. Его руки мягко подхватили меня, я склонила голову ему на плечо, и oн понес меня через мост, к следующему мосту, к Башням Воинов.

Я подала ему вино.
Кроме меня, девушек в его доме не оказалось. О, я хорошо понимала, что это значит! Единственный мужчина — полный хозяин, и единственная женщина — абсолютная рабыня. Безупречное рабство, в котором двое идеально подходят друг другу, в котором друг для друга они — все на свете.
Одним мужчинам это дано, другим — нет. Многое завися? от того, встретит ли мужчина свою, ту самую рабыню, а женщина — своего, того самого хозяина.
Именно это — хоть говорить об этом с Клитусом Вителлиусом я и не смела — и произошло с нами. Думаю, сознавал это и он.
Я подала ему вино. Он дал и мне выпить из чаши. Высокая честь! Знак его отношения ко мне. Пить с того же края, которого касались его губы, я, разумеется, не осмелилась.
Я отставила чашу. По его знаку расстелила меха любви — не на ложе, в ногах. Я — рабыня. Покои освещала лишь неяркая лампа.
Клитус Вителлиус махнул рукой — и я откинулась на меха в ногах ложа. Скинув тунику, он опустился рядом. Замети0  было, что едва сдерживается, чтобы не наброситься на меня.
— Я твоя! — Я протянула к нему руки. — Возьми меня хозяин.
— Я неравнодушен к тебе, — признался он.
— Будь сильным со мной, хозяин, — пристально глядя на него, прошептала я. — Я не хочу бросать тебе вызов. Не хочу сражаться с тобой. Хочу служить тебе, любить тебя. Хочу отдать тебе все, до конца, без остатка.
Он не сводил с меня глаз.
— Ты не понимаешь, хозяин? Будь у меня выбор, я выбрала бы не свободу, а твои оковы.
Женщине — это я хорошо усвоила — приходится выбирать между любовью и свободой. И то и другое по-своему ценно. Каждая выбирает по себе.
— Но я не оставил тебе выбора, — проговорил он.
— Конечно нет, хозяин. Ты — горианин.
— Может, я тебя продам ..
— Можешь делать со мной что хочешь, хозяин.
Я в полной его власти — я только рабыня в оковах. Он, казалось, разозлился.
— Принеси мне вина, хозяин, — обронила я. Он изумленно воззрился на меня.
— Девушка всего лишь проверяет хозяина. — Я улыбнулась. И тут он с размаху ударил меня по лицу. Больно! Я почувствовала вкус крови.
— Думаешь, — спросил он, — если я к тебе неравнодушен, значит, буду с тобой слаб?
— Нет, хозяин, — выдавила я.
На меня падала тень от рабского кольца. Рядом на полу лежала прикрепленная к кольцу цепь и ошейник.
Он приладил тяжелый ошейник мне на шею поверх легкой стальной ленты — приковал меня к кольцу в ногах ложа. Рука его коснулась моего тела.
— Я вижу — ты будешь сильным со мной, хозяин.
— Ну и дурак же я, — процедил он, — вбил себе в голову земную девку.
— Я одного хочу — любить тебя, служить тебе, хозяин.
— И все же ты хороша.
— Девушка благодарна хозяину, если он считает ее привлекательной.
— Так ты выбрала бы рабскую долю? — вспомнил он.
— Да, хозяин.
— Шлюха.
— Да, хозяин.
— Решать все равно буду я.
— Да, хозяин.
— И я решил…
— Да, хозяин, — произнесла я с мольбой.
— …что ты — моя рабыня.
— Да, хозяин! — вскричала я и забилась в его руках в самом неистовом, чудовищном экстазе, какой только доводилось испытать когда-либо женщине, в рабском оргазме, доступном лишь той, кем поистине обладают.
— Как могу я так любить тебя, — спросил он, — если даже не владею тобой по-настоящему, если ты не до конца моя?
— Не знаю, хозяин.
Клитус Вителлиус признается в любви к рабыне! Надеюсь, он не станет меня бить.
Схватив меня за волосы, он оттянул к мехам мою голову.
— Мужчина может любить только ту женщину, которая принадлежит ему, принадлежит по-настоящему. Иначе он лишь одна из сторон в контракте!
— А женщина, — добавила я, — может любить лишь того, кому по-настоящему принадлежит.
— Кому ты принадлежишь, рабыня? — спросил он.
— Тебе, хозяин, — ответила я.
— Твои слова приятны мне, рабыня.
— Освободи меня! — поддразнила я его.
— Хочешь плетки?
— Нет, хозяин, — вдруг испугавшись, поспешно заверила я. Он — хозяин. Может делать со мной что хочет.
— Проси о свободе, — разрешил он.
— Пожалуйста, освободи меня, хозяин!
— Нет, — он рассмеялся. — Не освобожу. Ты останешься моей рабыней.
Я закрыла глаза. Когда-то там, на Земле, меня звали Джуди Торнтон. Я училась в небольшом, но престижном колледже. Специализировалась по словесности. Писала стихи. Была популярна среди студентов. Теперь я всего лишь рабыня по имени Дина, с клеймом на теле, беспомощно замирающая в руках хозяина. А Элайза Невинс, моя былая соперница! Теперь и она носит ошейник. Интересно, так ли счастлива она в объятиях своего хозяина, как я — в объятиях своего? Она изучала антропологию. Осознала ли она теперь по-настоящему — пожалуй, впервые — природу рабства? Наверно, хозяин научил ее, что это такое.
Тая от наслаждения, я нежилась в объятиях Клитуса Вител-лиуса.
Я открыла глаза.
— Девушке не будет позволено хотя бы иногда высказывать свое мнение?
— Может быть, время от времени, — ответил Клитус Вителлиус, — на коленях у моих ног.
— Ты чудовище, хозяин!
И снова — его тело, снова он раскинул в стороны мои ноги.
— Ты груб, хозяин! — не сдержала я упрека и тут же испуганно добавила: — Прости, хозяин!
Он не ударил.
Я задрожала, принимая это властное мужское тело, отдаваясь, упиваясь этой сладостной, свирепой, напористой лаской.
О, он знает множество способов овладеть женщиной, и, что бы ни делал он со мною, я должна беспрекословно покоряться.
За окнами на мостах послышались голоса. Наступало утро.
— Ты такой ненасытный, хозяин, — сжимая его в объятиях, простонала я.
— Ни здоровья, ни силы своей не стыжусь, — ответил он. Достойный ответ. Ответ горианина, объясняющего очевидное невежественной рабыне-землянке. — А между прочим, ты и сама — весьма похотливая сучка! Стыдишься ли ты этого?
— Больше не стыжусь, хозяин.
— Значит, ты полна жизни, эмоционально свободна, — сказал он. — Это — признак бодрости, душевного здоровья, раскрепощенности.
Здесь, на Горе, я обрела свободу, хоть отныне мне суждено носить ошейник. Странно: в ошейнике — и свободна! На самом деле именно тогда, еще до ошейника, я и была рабыней, узницей противоестественной, извращенной, механистической цивилизации, жертвой культа воздержания.
— Может, эмоционально я и свободна, — рассмеялась я, — а вот физически — вряд ли.
— Верно, — согласился он и, подтянув меня за цепь, снова опрокинул на спину на мехах в изножье ложа.
— Ты оставишь меня своей рабыней? — в который раз спросила я.
— Конечно, — отвечал он.
— Даже не представляла себе, что встречу мужчину, который так желал бы меня, горел бы таким вожделением и все же держал бы меня в рабстве.
— А еще ты не представляла, что встретишь мужчину, который сумел бы удовлетворить самые потаенные твои желания, — продолжал он мне в тон, — глубоко запрятанные, почти неосознанные, скрытые желания, в которых ты и сама себе признаться едва ли решилась бы.
— Ты, хозяин, — смутная мечта, чудо, о котором я не осмеливалась и грезить и которое вдруг стало явью.
— А для меня — ты, рабыня, — признался он.
— Ты и в самом деле будешь суров со мной, хозяин? — Да.
— И в самом деле, хоть ты ко мне и неравнодушен, оставишь меня полностью порабощенной?
— Да, рабыня.
— Даже будешь наказывать, если провинюсь?
— Даже буду наказывать, если пожелаю, независимо от того, провинишься ты или нет.
— Значит, абсолютное рабство?
— Конечно, рабыня.
Я робко потянулась к нему, коснулась его плеча, нежно поцеловала.
— Я люблю тебя, хозяин.
— Молчи, рабыня, — раздраженно бросил он.
— Да, хозяин.
И он начал ласкать меня — нежно, ласково, и я припала к нему всем телом, замирая от наслаждения, но не произнося ни звука: я — рабыня, говорить мне запрещено. Снова он любил меня, мягко и бережно, и я знала — в любой момент нежность эта может обернуться свирепой жестокостью — если ему так захочется. Обладать рабыней можно тысячами способов, и, я уверена, Клитус Вителлиус мастерски владеет ими всеми. Сердце переполняла радость. Он повелевает мною. Я повинуюсь. Полностью, безоговорочно принадлежу ему. Разве выразишь словами это ощущение? Может, потому-то он и велел мне молчать — чтобы просто наслаждалась, не пытаясь высказать то, чему ни на одном языке нет названия. Я и не пыталась, а, все забыв, отдалась на волю всепобеждающей любви.